Back to Neverland

      Дазай Осаму полностью оправдывал имя, полученное от дикарей — гнаться за ним было, всё равно что гнаться за ветром. Он мог замедлиться, мог остановиться, мог и вовсе рвануть в другую сторону. А мог устремиться вперёд на полной скорости, оставляя других людей далеко позади. Чуя, к его извечному раздражению, сталкивался с этим качеством Дазая гораздо чаще остальных — именно пират, ведомый яростью и упрямством, никак не оставлял попыток изловить вольный ветер, раз за разом бросаясь в догонку и раз за разом терпя поражение. Так что нет ничего удивительного в том, что привычка Дазая убегать была в списке вещей, удостоенных особой ненависти Чуи Накахары.       Однако сегодня он впервые порадовался этой привычке. Ведь сегодня пирату нужна была вовсе не безумная погоня. Ему нужно было время.       Ему нужно было время, чтобы стряхнуть с себя странное, неожиданное наваждение. Чтобы перевести дыхание, успокоить свихнувшееся сердце и наконец подняться на ноги. Чуе необходимо было время, потому что пальцы единственной руки, казалось бы, давно уже привыкшие к манипуляциям с пуговицами, отчего-то дрожали и отказывались слушаться. Потому что нужно было заправить рубашку, вернуть на место оружие, натянуть камзол, не цепляя ткань острым крюком.       Дазай, сам того не зная, предоставил Чуе достаточно времени, чтобы разобраться со всеми этими проблемами. Но, к сожалению, остался ещё один важный вопрос, и на его решение пирату вряд ли хватит и года.       Что. Сейчас. Произошло?       Чуя осторожно касается собственных губ пальцами и тут же отдёргивает руку. Вероятно, Дазай всё-таки обманул его и целебная мазь была на самом деле перцовой пастой. Ведь как иначе объяснить то, что каждое местечко, обработанное бинтованным парнем, словно бы горело огнём? А особенно — губы. Чуе кажется, он всё ещё чувствует мучительное давление чужих пальцев.       Что произошло? Три тысячи чертей, если б он знал…       Всё было…не так. Мирный разговор с Дазаем, во время которого не было нужды бежать, угрожать и мириться с чужими отвратительными шутками. Неожиданная помощь, осторожные движения и ощущение ловких чутких пальцев на коже. Стремление Осаму выяснить, что случилось, его до жути драматичное, но вместе с тем дружелюбное поведение — всё это выглядело, как…забота? Заботливый Дазай? Да Чуя скорее сжуёт корабельный канат, чем поверит в это!       Не то чтобы мысль о том, что Дазай может измениться в лучшую сторону, была ему неприятна. Те несколько минут, что они провели вдвоём, обрабатывая боевые раны пирата и болтая, были…неплохими. Может, Чуя даже назвал бы их хорошими. Может, он даже не прочь был бы повторить это… Стоп! Нет, нет, и ещё раз нет. Похоже, удар Белой Лилии был чересчур сильным.       Да, наверное, дело в ударе. Как иначе объяснить и смешавшиеся нелепые мысли, и странную реакцию организма на чужие действия? Чуя не знает. Он даже не сразу сообразил, что произошло — всё это походило на какой-то больной сон. Чужие пальцы на его губах, лицо Дазая так близко к его собственному, и сами они так близко, слишком близко. Чуя и сам не заметил, как заколотилось собственное сердце, как щёки обожгло румянцем и как сорвался с губ предательский вздох.       Бушприт твою в компас, тысяча тухлых моллюсков, триста якорей ему в задницу… Что Дазай о нём подумал?       Пират прижал единственную руку к лицу, чувствуя, как кожа, раннее обожжённая смущением, теперь пылает от стыда. О чёрт, чёрт, чёрт…       «Так, Чуя, успокойся», — Накахара постарался перевести сбившееся было снова дыхание, — «ничего страшного не произошло. Ты ничего такого не сделал и не сказал…да и не мог, и не хотел! Это всё Белая, чтоб его акулы драли, Лилия, этот дурацкий бой, этот проклятущий Дазай, которого одна скумбрия поймёт. Всё это влияние момента. А тебя просто переклинило. Да, так всё и было».       Пусть Дазай только попробует что-нибудь сказать, Чуя ему врежет. Вот честно. Теперь, когда Дазай взрослый, у пирата есть и право, и возможность, и огромное количество поводов ему врезать. И, видят каракатицы, Чуя ими воспользуется.       Накахара выдохнул, убирая руку от лица и глядя сквозь раскинувшийся над головой зелёный свод.       Сегодня явно его несчастливый день.       Нервно поправив напоследок одежду, Чуя всё-таки сдвинулся с места. У него нет времени на эту ерунду. Его задача сейчас — добраться наконец до Древа Фей.       Он с досадой отдёрнул пальцы, в очередной раз потянувшиеся к губам, и ускорил шаг.       Атмосфера в лагере дикарей была почти такой же, какой была при первом появлении гостей — мирной, спокойной, размеренной, словно бы и не было этого безумного боя. Разве что Чуя теперь то и дело ловил на себе чужие взгляды: как неприязненные и опасливые, так и уважительные и даже вполне дружелюбные.       Дазай ждал его у другого края лагеря. К удивлению Чуи, он ничего не сказал, не попытался пошутить над пиратом. Более того — даже не посмотрел в его сторону.       Зато с Накахарой неожиданно заговорил Серебряный Волк, стоявший неподалёку вместе со своим старшим сыном.       — Рад видеть, что с тобой всё в порядке, морской воин.       Пожалуй, это был первый раз, когда Чуя просто не мог ответить грубо. Более того, ему самому хотелось проявить максимум вежливости.       — Спасибо, — немного сконфуженно выдавил он, — я, эм…не хотел бить вашего сына…то есть, хотел конечно, но не так сильно.       Великий Следопыт тихо хохотнул. Лицо вождя осталось непроницаемым, но в глазах тоже мелькнуло что-то, похожее на смех.       — Не беспокойся об этом, морской воин. Надеюсь, этот урок пойдёт Белой Лилии на пользу. По крайней мере, ты оставил ему хорошую памятку.       Чуя хмыкнул. Что же, Белая Лилия вряд ли согласится со своим отцом, да и шрам, который наверняка останется у дикаря на щеке, явно его не обрадует. Но на это пирату плевать с высокой мачты — главное, что с вождём племени не поссорился.       — Вы очень снисходительны, — заметил он, — хотя никто из ваших предшественников никогда не жаловал пиратов.       — Я уважаю память своих предков. И пиратства я не одобряю, — спокойно и с достоинством ответил Серебряный Волк, — но я не вижу смысла воевать с кем-то, кто никогда не давал для этого повода. Нам не из-за чего враждовать, морской воин. Более того, мне есть, за что поблагодарить тебя.       Пират с удивлением уставился на вождя.       — За что?       — За убийство злого речного духа, конечно же.       Правое предплечье противно заныло, и Чуя невольно потёр его.       — Не один ты натерпелся от него зла, — сказал вождь, проследив за чужим движением, — долгие столетия наше племя страдало из-за него. Бывали времена, когда вожди приносили жертвы, стараясь избежать гнева чудовища, но эти ритуалы не помогали. Самые отважные воины пытались одолеть речного духа, но никому так и не удалось одержать победу. Много людей погибло.       Вождь помрачнел. Это было почти незаметно: совсем чуть-чуть ссутулились плечи, совсем немного горько искривились губы. Но Чуя заметил. Заметил и понял, что вопрос о том, куда делась мать Великого Следопыта и Белой Лилии, лучше не задавать.       — Так что, пользуясь случаем, — к Серебряному Волку снова вернулись властность и невозмутимость, — хочу сказать тебе спасибо. От всего племени.       — Не стоит… — правда не стоит, чужое благополучие было последним, о чём Чуя думал, отправляясь на тот бой.       — Вот, возьми, — вождь проигнорировал его слабый протест, — прими в знак нашей дружбы.       Из вороха амулетов на своей шее Серебряный Волк выбрал один и, сняв, протянул пирату. Чуя, помедлив, подставил левую ладонь и принял подарок, чувствуя всю торжественность момента. Подумать только, сколько лет пираты удостаивались лишь презрения и враждебности со стороны дикарей, а теперь вождь племени, этот достойный человек, предлагает ему свою дружбу.       В руку лёг гладкий светло-зелёный камень на кожаном шнурке.       — Этот камень славится своей прочностью, — пояснил Серебряный Волк, — мы считаем его символом честности, храбрости и несгибаемой воли. Носи его с гордостью, Чуя Накахара, Морской Воин.       Только теперь Чуя понял, что это странное словосочетание было вовсе не синонимом слову «пират». Это было имя, данное ему дикарями.       Пират бережно повесил подарок на шею.       — Я буду ценить его, — искренне пообещал он, — как и дружбу с вашим племенем.       Серебряный Волк величественно кивнул ему.       — Да будет так.       Чуя с радостью окунулся в спокойствие леса, покидая лагерь дикарей. Да, общение с Серебряным Волком оказалось неожиданно приятным, но чужие пристальные взгляды, которых после торжественного жеста вождя стало только больше, порядком напрягали. Да и Древо Фей само к ним не придёт.       Дазай словно чёрную метку проглотил — после той маленькой сцены в лесу он так и не заговорил с пиратом. В этот раз бинтованный шёл впереди. Чуя не возражал — он слабо помнил дорогу до деревни пропащих детей, да и сил с настроением со вчерашнего дня сильно поубавилось.       Ещё не было и полудня, но Чуя уже мог с уверенностью заявить, что сегодняшний день выдался на редкость отвратительным.       Уверенность эта поселилась в нём ещё ранним утром. Мучимый воспоминаниями и размышлениями, прошлой ночью пират уснул далеко не сразу. Сон его был неглубоким и тревожным — чёртовы кошмары, которые, казалось, должны были исчезнуть после смерти крокодила, никак не хотели оставлять его. Более того, этой ночью к ставшим уже привычными часам и крокодилу прибавился ещё и взрослый Дазай. Дазай, который ни на секунду не переставал спрашивать «почему?», несмотря на то, что болтался в петле со сломанной шеей.       Так что нет ничего удивительного в том, что Чуя, проснувшись засветло, чувствовал себя ужасно усталым и разбитым. Дазай проснулся гораздо позже, поэтому не знал — Чуе потребовалось много времени и сил, чтобы прийти в себя. Развести костёр и наловить рыбы удалось далеко не сразу — у пирата всё валилось из…руки и крюка, хах.       Завтрак должен был исправить положение, но вместо этого настроение Чуи только ухудшилось. Он сам не знает, с чего вдруг кинулся обвинять Дазая в предательстве. Просто какое-то жгучее чувство вдруг возникло у него под сердцем, и слова сами собой слетели с губ. Бинтованный совершенно справедливо задал вопрос — какое ему, Чуе, дело? В самом деле, никакого. Вот только непонятное болезненное ощущение в груди только усилилось.       Появление Белой Лилии сделало это утро только хуже. Ранее Чуя нечасто пересекался с младшим сыном нынешнего вождя, он вообще старался избегать столкновений с дикарями. Однако слухи о Капитане Крюке бежали далеко вперёд капитана Накахары, так что пират даже не удивился тому, что светловолосый дикарь успел за глаза проникнуться к нему неприязнью. Чуя, в свою очередь, быстро подметив и чужую предвзятость, и глупость, и невероятную самоуверенность, не замедлил ответить тому взаимностью.       И, конечно же, Белая Лилия был влюблён в Дазая. Ничего, чёрт побери, удивительного. Чуе давно пора бы привыкнуть, что Дазай, с его смазливым личиком и весёлым нравом, неизменно привлекает к себе всяких слабоумных. Он и привык почти что, даже жалел некоторых идиотов. Вот только Белую Лилию жалеть не получалось. Как и не получалось игнорировать щенячьи взгляды, которые бросал на бинтованного дикарь.       Лучше уж Динь, честное слово.       Конечно, увидев Белую Лилию, входящего в лагерь с тушей оленя на плече, Чуя почуял неприятности. Когда дикарь оставил добычу и направился в сторону пирата, чутьё переросло в ожидание. Когда же Белая Лилия, приблизившись, заговорил вовсе не с отцом, который стоял тут же, а с Чуей, то ожидание оформилось в однозначную уверенность.       — Где Дазай?       Вид у светловолосого дикаря был такой, словно бы единственный смысл существования Чуи в этом мире заключался в ответе на этот вопрос.       — Я тебе не компас, — прямо заявил пират, — нужна скумбрия — пойди и найди его.       Чуя думал, что разговор на этом закончиться, что Белая Лилия просто презрительно фыркнет и пойдёт дальше. Но нет. Вместо этого дикарь подошёл ближе, глядя на пирата сверху вниз. Чуя раздражённо цыкнул — он ненавидел, когда люди пытались давить на него с помощью разницы в росте.       — Не вздумай даже пальцем тронуть Дазая.       Вероятно, это должно было звучать как угроза, но Чую чужие слова только позабавили. В другое время он бы даже поддразнил дикаря, но не сейчас — он устал и не выспался, да и не время сейчас ввязываться в конфликты.       — Послушай, — как можно более мирно сказал пират, — что бы ты там обо мне не думал, в мои планы не входит вредить Дазаю. Во-первых, это было бы по меньшей мере нелогично после того, как он согласился мне помочь. Во-вторых, я вовсе не горю желанием его убить.       Чуя понадеялся, что теперь-то Белая Лилия от него отстанет. Но, как известно, с неразумными людьми разумные аргументы не работают. Или работают совсем не так, как надо.       — Вот оно что, — протянул дикарь, — я понял.       «Что-то я сомневаюсь», — подумал Чуя. Взгляд Белой Лилии ему не понравился.       — Вот только, что бы ты ни делал, он тебе не достанется.       Чего-о-о?!       Пират, кажется, даже воздухом подавился. Китового червя ему в кишки, что? Он что, попал в какой-то дамский роман?       Он был близок к тому, чтобы рассмеяться Белой Лилии в лицо, но дикарь опередил его.       — Как будто бы Дазай вообще посмотрит на такого, как ты.       Смех умер, так и не родившись.       — На «такого», это на какого же? — напряжённо спросил Чуя.       Белая Лилия обвёл его презрительным взглядом, и пират почувствовал, как глубоко внутри начинает закипать гнев.       — Мало того, что ты грязный пират, разбойник и убийца, — дикарь, похоже не умел останавливаться, — и, ладно ещё, коротышка, каких поискать. Но ты ко всему прочему ещё и калека.       Чуя даже не знал, как реагировать. В целом — стандартный набор оскорблений. Кроме одного.       Никто и никогда раньше не звал Чую калекой. Он и сам о себе никогда так не думал. Да — потеря руки тяжело ему далась, но она не сделала его хуже остальных. Чуя преодолел эту потерю, преодолел потом и кровью. Он столького добился не только вопреки травме, но и с помощью неё, превратив недостаток в оружие. Он столько пережил, столько усилий приложил. И всё для того, чтобы какой-то самоуверенный дикарь бросил в его сторону пренебрежительное «калека»?       Как он смеет?       Чуя плохо помнит, что они там дальше наговорили друг другу. Когда Белая Лилия неожиданно торжественно вызвал его на поединок, он, не долго думая, согласился. Чесались кулаки, хотелось наконец набить кому-нибудь морду, потому что, тысяча вонючих китов, как его всё достало. Усталость отошла куда-то на второй план — как выяснилось, зря, именно она сослужила ему плохую службу.       А потом, когда на языке поселилась соль, когда Белая Лилия унизительно ткнул пирата лицом в землю, когда рискнул повторить своё оскорбление…тогда Чуе просто сорвало крышу.       Он ничего не слышал. Только мерзкое тиканье, поселившееся на задворках его сознания и не желающее уходить. Тик-так, тик-так — каждый раз вместе с гневом или страхом этот отвратительный звук бьётся у него в висках. Раз за разом, раз за разом, тик-так, раз за разом, тик-так…       Чуя просто хочет, чтобы это закончилось.       И оно заканчивается. Хваткой тонких длинных пальцев, спокойным мягким голосом, его собственным именем, сорвавшимся с чужих губ. Ни «капитан», ни «Крюк», ни «Накахара» — тихое лёгкое «Чуя», не звук, а дыхание ветра. Осознание того, что лишь один человек зовёт его так, осознание того, кто этот человек, — никогда ещё это так сильно не ударяло по его сознанию.       Не помня сам себя, Чуя убежал в лес. Внутри всё горело. Не только растерянность — он был не совсем искренен с Дазаем. Стыд. Непонимание. Боль. Гнев. А ещё — мучительная, неясная тоска. Чуя начал петь, потому что сил кричать у него не осталось.       Появление Дазая, его неожиданная чуткость, ненадолго утихомирили эту тоску. Лишь для того, чтобы обрушить на Чую новую волну смятения.       Да, это утро выдалось на редкость отвратительным.       Как и говорил Дазай, примерно через час они выбрались к деревне пропащих детей.       Место для деревни было выбрано на удивление разумно. Оно находилось довольно далеко от берега, и если дети могли просто пролететь это расстояние, пользуясь пыльцой Динь, то пиратам в случае необходимости приходилось преодолевать долгий и утомительный путь. Поэтому-то Чуя с командой и бывали здесь очень и очень редко, и то — когда уж очень хотелось преподать маленьким паршивцам урок.       Деревня прилегала к высокой скальной стене, покрытой мхом и плющом. Этот скальный массив шёл дальше в бок, к реке, и, насколько помнил Чуя, там находился водопад, который пропащие дети облюбовали для купания. Высокие деревья и скалы давали прохладную тень, но было и несколько полянок и возвышенностей, где можно было погреться на солнышке.       Поселение словно бы само заявляло: «Здесь живут дети». Постройки были гораздо проще, чем у индейцев, в основном представляя собой шалаши, сооружённые из веток и листьев. На крепких ветвях деревьев Чуя насчитал штук пять самодельных качелей. Там и тут были разбросаны палки, верёвки, камушки — их можно было использовать для самых разных игр, главное иметь немного воображения. Попадались и настоящие детские сокровища: красивые раковины с пляжа, разноцветные перья, старенькие потрёпанные игрушки родом из Нижнего мира. Кое-где Чуя с почти что беззлобной усмешкой заприметил парочку украшений, явно утащенных с его корабля.       Что и говорить, в деревне пропащих детей всегда царили жизнь и веселье. Всегда, но не теперь.       Вещи так и остались лежать здесь, словно бы забытые кем-то впопыхах ненадолго. И от этого лишь острее чувствовалось запустение, настойчивей давила на плечи непривычная, неестественная здесь тишина.       Чуя вспомнил всё то, что ему довелось увидеть в лагере Достоевского. Дети — истощённые, грязные, напуганные. Совсем недавно их руки сжимали все эти игрушки, их ноги бегали по мягкому мху и нагретым камням, совсем недавно ребятишки ели досыта и спали в своих маленьких уютных шалашах. Теперь же пропащие дети держали в руках тяжёлые лопаты, терпели ругань и побои, жались друг к другу на тесной лежанке, измученные голодом и тяжёлой работой.       Чуя тихо вздохнул. Пираты с пропащими детьми никогда не были и вряд ли станут друзьями. Однако и старому врагу не пожелаешь такой участи. А пропащие дети и вовсе не вызывали у Чуи той ненависти, которую рождал в нём их капитан. Более того… Все эти дети, вырванные Дазаем из глубин горя, нищеты и человеческой жестокости, все эти маленькие израненные и вновь излеченные души… Разве они не имеют права на счастье? А сейчас они словно бы вернулись туда, откуда пришли.       От этого картина опустевшей деревни кажется ещё тоскливее.       Дазай неподвижно стоит спиной к пирату, и Чуя не может видеть его лица. Поэтому он читает другое — опущенную голову, напряжённые плечи, очертания сжатых кулаков в чужих карманах. Осаму вовсе не всё равно. Ему никогда не было всё равно, хотя он, возможно, и не понимал этого до конца.       Сам же Чуя не понимает одного — если дети были важны, если хоть что-то было столь важно для Дазая на этом острове, то почему он ушёл?       Очень хочется заглянуть в чужое лицо.       Чуя делает шаг, другой, третий… Надо бы, наверное, просто обойти бинтованного мужчину, но нет. Рука тянется к плечу — привлечь внимание, развернуть, удержать.       Чужой тихий голос заставляет вздрогнуть и отдёрнуть руку.       — Ты… — Голос Дазая немного сипит, и он прокашливается, прежде чем снова начать говорить, — ты общался с ними после…?       Он даже не заканчивает «после моего ухода». Чую это неожиданно злит.       — Не особо, — буркает он, — мы почти не пересекались.       Дазай мнётся. Чуя прекрасно понимает, о чём он хочет спросить, он мог бы ответить, не дожидаясь чужих слов, но жгучее чувство, поселившееся в груди после утренней размолвки, разгорается с новой силой. Он не станет упрощать Дазаю задачу. Пусть помучается, пусть хотя бы раз попробует переступить через себя и быть искренним.       — Но всё же, — голос мужчины звучит беспечно, но кулаки всё ещё сжаты, — как они там…?       Он делает замысловатый жест рукой, так и не договорив. Чуя ждёт ещё несколько секунд, но, похоже, это всё, что Дазай способен из себя выдавить. С чем-то, напоминающий разочарование, он раздражённо цыкает и выдаёт:       — У них остался Акутагава.       — Это не ответ.       — Вот именно, — Чуя злорадно скалится.       Дазай разворачивается, чтобы поглядеть на Накахару.       — В чём твоя проблема? — хмурится он.       Чуя задыхается от возмущения.       — Моя проблема? — шипит он, — У меня нет проблем. Это не я отчалил, никому и слова не сказав. И это не я бросил всех этих детей на произвол судьбы. Это был ты, Дазай. Так что это я должен спрашивать тебя, тупая скумбрия, в чём, мать твою за борт, твоя проблема!       Дазай смотрит на него в ответ с невозмутимым выражением лица. Пирата воротит от взгляда чужих мёртвых глаз.       — Я более чем уверен, что пропащим детям и без меня неплохо жилось. Мне просто стало любопытно, как именно они коротали свои деньки, — он говорит спокойно и вкрадчиво, но Чуя каким-то шестым чувством улавливает лёгкое раздражение, проскользнувшее в чужих словах.       Бинтованный вздыхает с досадой и продолжает:       — Что касается моего ухода, то это моё личное дело. Здесь, в Неверленде, я никогда и никому не давал обещаний. Я никому и ничего здесь не должен, а потому, что бы ты там ни говорил, у меня было полное право уйти.       Тик-так, тик-так…       Эти слова оглушительны, они сильнее ударов Белой Лилии. От них жгучая, ненавистная боль в груди у Чуи вспыхивает, словно пожар. На несколько мучительно долгих мгновений дыхание прерывается, воздух замирает в лёгких, не в силах противостоять этой боли, прежде чем наконец покинуть их — рвано и неловко. Накахара опускает голову, роняя на лицо длинные пряди рыжих волос, и, спустя ещё несколько прерывистых вздохов, наконец находит в себе силы заговорить.       — Почему… — Чуя ненавидит это слово, ненавидит от всей души, но по какой-то причине оно преследует его вместе со всеми важным и ценным, что было и есть в его жизни, — Почему ты ушёл? Почему, три тысячи чертей, ты вообще ушёл? Зачем?!       Начав шёпотом, теперь пират почти срывается на крик. Он не должен так кричать, он не должен задавать этого вопроса, но в груди так болит, так чертовски болит… К чёрту всё.       — Скажи мне, проклятая скумбрия, ответь мне нормально хоть раз, зачем, зачем, кому это вообще, чёрт побери, было нужно? — он говорит и говорит не в силах больше молчать, — Что Ода наговорил тебе такого, чтобы ты, рыбина безмозглая, бросил детей, бросил меня, бросил Неверленд — бросил всё то, чем ты жил веками?! Что, триста акул ему в глотку, он такого сказал, чтобы ты остался в Нижнем мире, в этом гальюне?! Что, разрази его гром, сделал этот Ода?! И что мы тебе сделали?       Чуя замолкает, задохнувшись.       — Чуя… — голос Дазая звучит растерянно.       — Не смей, — перебивает пират, — не смей уходить от ответа.       Он вскидывает голову, впиваясь глазами в чужое лицо, вкладывая все силы в этот взгляд, стараясь удержать, не дать сбежать, заставить наконец ответить. Дазай глядит в ответ внимательно, недоверчиво, с непониманием. Потом, видимо, приняв решение, прикрывает глаза и тихо выдыхает.       — Вы ничего мне не сделали. Да и Одасаку сделал не так уж и много — всего лишь помог мне открыть глаза. Никто ни в чём не виноват, — он снова тихо вздыхает, — никто, кроме меня. Всё дело во мне.       Теперь уже черёд Чуи удивляться. Дазай, конечно, не святой, но что такого должно было случиться, чтобы заставить этого мальчишку чувствовать себя виноватым?       — Всё дело во мне, — повторяет Дазай, — не покинь я Неверленд, так бы и остался монстром.       Что?       — Что? — вслух спросил Чуя, — О чём ты говоришь?       — О, Чуя, брось, — Дазай издаёт смешок, — как будто бы ты никогда не считал меня монстром.       — Нет, — пират почти не лжёт, — не было такого. Ублюдком — да, придурком — безусловно. Но я честно не понимаю, что заставило тебя считать себя монстром.       Дазай криво улыбается.       — Хах, Чуя, — новый смешок горше предыдущего, — ты и правда очень и очень глупый. Или же тебе память отбило спустя столько лет? Неужели ты не помнишь, каким я был?       Теперь пират смотрит на него с тревогой.       — Я помню, каким ты был, скумбрия, — говорит он твёрдо, — и не был ты никаким монстром, не смеши акул. Твоё нынешнее состояние заставляет меня нервничать гораздо больше. Серьёзно, не знаю, что за цирк с самобичеванием ты тут устроил, но прекращай уже.       — Чуя, — выдыхает Дазай, — я убивал людей.       Пират вскидывает бровь.       — Серьёзно? И в этом вся проблема? — он усмехается, — Я, если ты помнишь, тоже убивал. И в отличии от тебя, великий спаситель невинных душ, я не получил индульгенцию от местных жителей. Хочешь сказать, я тоже монстр?       — Нет! — немного поспешно возражает Дазай, — Это вовсе не так.       — Тогда в чём разница? — раздражённо спрашивает Чуя, — И вообще, с каких пор тебя вообще волнуют убийства? «Смерть — это ведь тоже большое интересное приключение», — передразнил он тоненьким голоском.       Бинтованный дёрнулся, как от удара.       — В этом-то и причина, — говорит он тихо, — я не понимал разницы между добром и злом, не понимал ценности жизни. Честно говоря, я и сейчас не совсем понимаю. Разве это не делает меня монстром?       — Чушь собачья! — хрипло гаркает Накахара, — У того, кто придумал это, верно тухлые моллюски вместо мозгов! Китового червя тебе в кишки, Дазай, с чего тебе вообще взбрело в голову думать об этом? Ты такой, какой ты есть, и это то, что делает тебя Дазаем Осаму, а имя «Дазай Осаму» никогда не было и не будет синонимом слову «монстр»! А если даже какой-то подкильной зелени и приспичит назвать тебя так, то это её дело. Хорошо ли, плохо ли, правдой или неправдой — какая к чёрту тебе разница?! Главное, чтобы ты жил, как хочешь жить, и был счастлив!!!       Чуя останавливается перевести дыхание и только тут замечает, что Дазай смотрит на него во все глаза. Это неожиданно смущает его.       Дазай, обычно такой самоуверенный, тоже выглядит смущённым и растерянным.       — Я… — он облизывает губы, и вместе с этим движением его, кажется, покидает его дар красноречия, — я не думаю, что… Я не знаю, Чуя. Думаю, Одасаку лучше знать.       Эти слова приводят Чую в бешенство.       Одасаку, Одасаку, Одасаку… Чёртов Одасаку! Всё из-за него!       — Так значит это он внушил тебе всю эту дичь? — рычит пират.       — Нет, нет, Чуя, — теперь Дазай смотрит на него с опаской, — Одасаку всего лишь хотел, чтобы я стал хорошим человеком.       Хорошим человеком? Хорошим человеком?! Эти бинты, покрывающие чужое тело, этот натянутый горький смех, эти мёртвые глаза — всё это ради того, чтобы сделать Дазая хорошим человеком?       — Мало ли, чего он хотел?! — взрывается Чуя, — Благими намерениями знаешь куда дорога выложена? Чего он вообще собирался добиться, когда увёл тебя с острова? «Хорошим человеком», вы это слышали? Бушприт твою в компас, кто вообще дал ему право забирать тебя и лепить из тебя, что ему вздумается?!       Он хватает Дазая за воротник, заставляя наклониться, и шипит бинтованному в лицо:       — Как только мы закончим здесь, ты отведёшь меня к этому треклятому Оде, и уж тогда-то я выбью из него всю дурь.       — Не получится.       Тон голоса должен бы насторожить Чуя, но он, охваченный бешенством, не обращает внимания на мелочи. Тик-так, тик-так…Ноющая боль в груди колотится в такт страшному неустанному тиканью, заставляя Чую терять контроль над собой.       — Почему это? — он злобно скалится, — Не сомневайся, я найду его и научу уму-разуму — с тобой или без тебя!       — Не получится, — повторяет Дазай, — Одасаку умер четыре года назад.       Тик-так…       Чуя злобно цыкает, выпуская чужой воротник.       — Ему следовало сдохнуть до того, как он сломал тебе жизнь! — выплёвывает он.       Весь мир вокруг, кажется, затихает после этих слов. И от этого резкий громкий звук пощёчины кажется ещё оглушительней.       Чуя замирает, не сразу поворачивая обратно голову, качнувшуюся после удара. Дазай стоит, сжав кулаки, его глаз не видно за упавшей на лицо тёмной чёлкой.       В следующую секунду мужчина резко разворачивается, задев пирата полами светлого плаща, и быстрым шагом уходит прочь.       Чуя смотрит ему в след широко распахнутыми глазами. Тиканье стихло, стихли все мысли, оставляя в голове звенящую пустоту. Щека горела. А вместе с ней глубоко в груди горело его несчастное, глупое сердце.