Back to Neverland

      — Ты точно уверен, что помнишь дорогу?       Дазай не ответил, кусая губу и растерянно осматриваясь. Конечно же, он не уверен. Уже нет.       Потоптавшись на месте, бинтованный наконец поворачивает направо.       — Думаю, нам сюда.       — Ты думаешь или знаешь? — Чуя закатывает глаза, но всё же идёт следом.       На этот вопрос Дазай тоже не отвечает, но пират, вероятно, уже знает ответ — иначе с чего бы ему так тяжело вздыхать?       Дазай прекрасно понимает чужое недовольство — он и сам уже начинает порядком нервничать. Ещё бы — они уже десятый раз меняют направление и успели сделать, кажется, круга три. Самое главное, что в этой части леса почти нет тропинок или каких-то меток, оставленных дикарями — это самая дикая территория острова. Ориентироваться по деревьям практически нереально — хотя Дазаю почему-то кажется, что проблема не в этом.       Дорога к Древу Фей должна бы уже быть выжжена у него на подкорке. Дазай ведь прекрасно запомнил её ещё в первый раз, когда феи, уже считавшие мальчика частью своей большой семьи, привели его в свой дом. Он был первым человеком, видевшим Древо Фей, дорога к нему была священной тайной, доверенной Дазаю, и ему казалось, что этот секрет он не забудет никогда. Даже если бы он не запомнил дорогу сразу — он пользовался этим путём двести лет подряд. Он бывал у Древа тысячи и тысячи раз, причём добирался до него разными маршрутами — как земными, так и воздушными. Дазай попросту не мог забыть дорогу.       Однако именно это, похоже, и произошло.       Поначалу они, вроде бы, шли верно. Дазай уверенно вёл их по тропе от самой деревни пропащих детей. Но потом тропа начала сужаться, терять чёткость, пока наконец не исчезла совсем. И вот тут всё пошло наперекосяк. Оглядываясь по сторонам, Дазай замечал знакомые примечательные объекты — крупные камни или деревья интересной формы, в голове у него всплывали детали пути — повороты, подъёмы и спуски. Вот только соединить это всё в целую картину никак не получалось. Мысли спотыкались и падали друг на друга, образуя в голове у Дазая пусть и дружную, но всё же кошмарнейшую кучу-малу.       Неужели он и правда забыл? Забыл ту восхитительную лунную ночь, когда сияющие даже больше обычного феи впервые поманили его за собой? Забыл, как вечерами задумчиво брёл среди деревьев, и ноги сами несли его к Древу — к сияющим огням, чарующим танцам и волшебной музыке? Забыл, как они с Элис, звонко смеясь и кувыркаясь в воздухе, летели к Королю с Королевой рассказать об очередной шалости?       Они ведь… почти как родня. Пусть и не так дороги, как Ода или Чуя, где-то на уровне с пропащими детьми, но всё же одна из деталек того паззла, сложи Дазай который воедино — мог бы назвать семьёй. Потерять часть семьи гораздо хуже, чем разучиться летать.       Вот, снова. Он ведь много раз ходил мимо этого пня. Здесь нужно повернуть налево… Или всё-таки нет?       Дазай снова замирает, ощущая какую-то горькую недопанику.       — Скумбрия.       Бинтованный дёргано оборачивается на голос. Чуя хмурится.       — Не знаю, что там танцуют медузы в твоей голове, — говорит он, — но прекрати так нервничать.       — Довольно странно слышать это от тебя, Чуя, — Дазай привычно натягивает на лицо улыбку, — и я не нервничаю.       Пират хмыкает.       — Трави свои байки кому-нибудь другому. Не нервничает он, как же.       Бинтованный, фыркнув, отворачивается. Ему сейчас не до пререканий — он никак не может собрать мысли в кучу. Так всё-таки: налево или направо?       Чужая сильная ладонь, лёгшая на плечо, заставляет Дазая вздрогнуть. Чуя без особых усилий разворачивает его обратно лицом к себе и придерживает.       — Послушай, — говорит он, и по его лицу видно, что мужчина тщательно подбирает слова, — у тебя же получилось тогда, ну, с обезьяной? Да и твой план по разведке был очень хорош. И здесь у тебя тоже всё получится, просто тебе нужно успокоиться… Хорошо?       Пират легонько сжимает чужое плечо. Дазай молчит, внимательно глядя в глаза напротив, после чего всё же выдыхает:       — Хорошо.       Чуя кивает и отпускает его.       Дазай перебирает в голове все известные методики для снятия стресса и это, как бы забавно ни звучало, помогает ничуть не хуже любой из них. Однако ни сама дорога, ни то, в какую сторону им всё-таки идти — ничто из этого так и не всплывает в памяти.       Мысленно уже предвкушая очередную неудачу, Дазай решил свернуть наугад. Чуя, не говоря больше ни слова, двинулся следом.       Вообще, сейчас пират был на удивление спокоен. Всё то напряжение, которое Дазай наблюдал ещё с раннего утра, куда-то пропало. Несмотря на то, что по вине бинтованного они уже достаточно долго плутали по лесу, Чуя не выказывал ни крайнего раздражения, ни желания уязвить оплошавшего спутника. Наоборот — пытался поддержать.       «Это приятно», — думает Дазай, расслаблено шагая. Эти их новые спокойные разговоры — не без азарта взаимных подколов, конечно, но в целом вполне миролюбивые — они действительно очень приятны.       Он так долго думал, что Чуя его ненавидит, он ни капли не сомневался в этой простой истине. И, что важнее, он даже не пытался исправить это. Посчитал, что лучше любых разговоров и извинений будет затеять вражду.       Сейчас, когда Дазай вспоминает весь сегодняшний день, он думает — зря. Все его попытки сохранить маску равнодушия, отстоять мнимую верность своего ухода — они закончились конфликтами. Но стоило Дазаю лишь слегка открыться, позволить хотя бы части той теплоты, что рождал в нём Чуя, просочиться в лицо и в слова — и пират, о чудо, шёл ему навстречу, кажется, даже и не задумываясь.       Тут и идиот бы уже понял, что действеннее.       Дазай осторожно отодвинул ветку, возникшую на пути — всё-таки с его нынешним ростом можно и листвы наглотаться.       Конечно, открываться хоть как-то, быть искренним, проявлять свои чувства — это всё очень непросто для Дазая. Он и будучи мальчишкой был довольно закрытым, пусть и слыл душой компании. А за десять лет в Нижнем мире он уже почти что и не мыслит себя без маски. Необходимость скрывать свою тоску, свою чуждость, неправильность — эта необходимость отучила его от искренности.       Искренность — уязвимость. Страх и стыд.       Но с Чуей… с Чуей ведь можно? Дазай вспоминает, как в первый же день своего вынужденного возвращения проболтался пирату о собственной тяге к смерти. Ему ведь всегда этого хотелось, понимает он. Хотелось открыться именно перед Чуей.       Мужчина ловко перемахивает через поваленный ствол, слегка заворачивает направо и идёт дальше, петляя между деревьями.       Конечно, страшно. Страшно становиться столь уязвимым перед кем-то. Узнай пират обо всей власти, что имеет над Дазаем — он мог бы уничтожить его. Но Чуя не таков, Чуя всегда был благороднее, честнее, в конце концов — пирату не чужда была эмпатия.       Но что насчёт взаимности?       Взаимность… Может ли Чуя испытывать к нему те же чувства? Возможно ли, чтоб он чувствовал что-то такое к человеку вроде Дазая?       Шансы малы.       Бинтованный легко вскакивает на камень и пробегается по череде валунов, ловко перепрыгивая с одного на другой. В этом нет необходимости — каменистая гряда идёт вдоль пути, а не преграждает его. Но так ведь гораздо веселее, не так ли?       Шансы малы, да, но они и не равны нулю.       Дазай знал, что Чуя интересуется не только женщинами — у команды язык без костей, да и сам Чуя никогда не стеснялся своей бисексуальности. Вздумай Дазай воспользоваться своей хвалёной внешностью, своей обольстительностью, подбери он подходящий момент, и даже Чуя бы, наверное, не устоял. Дазай не знает, как это было бы, хоть и представлял себе много раз. Может, Чуя был бы нежен, а может, и груб — это не важно, Дазаю не может не понравиться. А он со своей стороны сделал бы всё, чтобы понравиться Чуе, чтобы тот захотел повторения.       Вот только секс — это ведь далеко не всё. Сможет ли Дазай привязать к себе Чую так же крепко, как привязан сам? Наверное, нет — бинтованный слишком сильно… Но что насчёт половины? Да чего уж там, хотя бы трети тех чувств, что носит в себе Дазай, со стороны Чуи будет достаточно, чтобы он навсегда забыл о пустоте внутри.       Конечно, для этого придётся подождать. Двести лет вражды не стереть из памяти одним мановением руки, а блестящий острый крюк, заменяющий правую кисть пирата, навсегда останется страшным напоминанием об ошибке, что когда-то совершил неполноценный мальчишка. Вот только что зря смотреть с отчаянием и ничего не делать — разве Дазай не в силах искупить свою вину? Разве в нём не достаточно терпения и баснословной хитрости, чтобы завоевать сердце рыжеволосого пирата?       Дазай сам удивляется собственному воодушевлению — энтузиазм пузырится под кожей, а ещё почему-то хочется смеяться. И шагается так легко.       Он тормозит в последний момент, чудом не влетая носом в гущу изогнутых шипастых ветвей. Поднимает голову и поражённо глядит на выросшую перед ним стену дикого терновника.       Погрузившись в свои мысли, Дазай даже не заметил, как ноги сами принесли его в нужное место.       В Неверленде нет зимы, да и вообще нет чёткого деления сезонов. Каждое животное и каждое растение здесь живёт в своём собственном ритме. В то время, как одни птицы здесь только только вьют гнёзда, другие уже вовсю учат птенцов летать. В то время, как маленькие хрупкие бабочки наслаждались единственным днём своей жизни, один крокодил умудрился прожить несколько сотен лет, и, как знать, может прожил бы ещё больше. Одни деревья стабильно цветут и плодоносят раз в год, другие — раз в столетие.       Но тёрн, плотным кольцом окружающий Древо Фей, отличается от них всех. Его циклы сменяют друг друга прямо на глазах.       Вот на тонких колючих ветвях набухают шарики почек. Однако ещё до появления листьев созревают почки цветов. Мелкие белые бутоны растут и раскрываются за считанные минуты — и вот ветви уже оказываются густо покрыты розовато-белыми нежными цветами, словно покрывалом. Потом уже разворачиваются удлинённые зубчатые листья. Вслед за этим начинают уже зреть плоды, что само по себе невероятно — пусть тонкий медовый запах и расстилается вокруг, но он довольно слаб и совершенно не привлекает насекомых. Тем не менее через пару минут плоды созревают — чёрные костянки с сизым налётом кажутся насыщенно-синими. Их не трогают ни звери, ни насекомые, не смеют клевать птицы. Плоды падают, шлёпаясь размякшими телами на землю, и в воздухе разливается дурманящий запах брожения. Гниющая мякоть уходит в землю, словно бы растворяясь, и остаются лишь косточки — из них потом появляются новые ростки, которые через пару дней превращаются в длиннющие плети и заменяют старые ветви. Листья желтеют, рыжеют и тоже опадают — все разом, словно кто-то сдёргивает покрывало. Некоторое время терновая стена стоит голая, скалясь шипами на изогнутых ветвях. А потом всё начинается сначала.       Чуя за спиной Дазая поражённо выдыхает.       — Потрясающе…       Осаму молча соглашается. Этот волшебный терновник он видит уже далеко не в первый раз, но стремительная и бесконечная смена сезонов завораживает, гипнотизирует, манит.       Мужчина вовремя перехватывает чужую руку, потянувшуюся к колючим ветвям.       — Не трогай, — предупреждает он пирата.       — Что? Но почему?       — Смотри.       Дазай кивает на одну из ветвей. Маленькая яркая птичка, совсем ещё молодая и ужасно глупая, беспечно приземляется на неё. Косится на людей любопытными глазами-бусинками и, быстро потеряв к ним интерес, принимается чистить пёрышки.       Шипы на этом дереве растут быстрее всего, даже не за минуты — за секунды. Один из них заставляет птицу обиженно вскрикнуть и перелететь на другую ветку. Это всего лишь маленький укол — бисеринки крови почти не видны среди ярких перьев.       А потом хватка птичьих когтей ослабевает, глаза-бусинки стекленеют и маленькое тело летит вниз — путаясь в ветвях и напарываясь на другие шипы. Птица даже не дёргается в конвульсиях — замирает тихо и сразу, пока плети терновника лениво и неспешно оплетают свою добычу.       Чуя поспешно убирает руку. Дазай качает головой. Феи колдуют редко, но метко — эти заросли работают ничуть не хуже крепостной стены.       — И как нам это обойти? — спрашивает рыжеволосый, с опаской поглядывая на растение.       Дазай молчит.       — Дазай? — Чуя, хмурясь, переводит взгляд на него, — Ты меня слышишь? Я спрашиваю, как нам обойти эту чертовщину.       — Никак, — роняет бинтованный, с интересом рассматривая мелкие камушки под ногами.       — Ты, должно быть, шутишь.       — Ничуть, — Дазай качает головой, — эта, как ты выразился, чертовщина, окружает Древо Фей со всех сторон.       Добираясь сюда, он совсем забыл об одной важной вещи — это место предназначено для тех, кто умеет летать.       Им не пройти.       Чуя жмурится и трёт пальцами переносицу.       — Бушприт твою в компас, мать твоя каракатица… — бормочет он, — Чтоб тебе сблевать ядовитой медузой, скумбрия, и что нам теперь делать?       Дазай задумчиво трёт подбородок, пока шестерёнки в его голове принимаются крутиться с бешенной скоростью. Если бы только можно было привлечь внимание фей внутри… Но чем?       — Может, просто обмотать руки одеждой и прорубить ход рапирой? — предлагает пират.       — Не советую, — откликается Дазай, всё ещё где-то в своих мыслях, — новые ветви вырастут очень быстро, а тебя долбанёт проклятием за оскорбление священного растения.       — И что тогда? — огрызается Чуя, — Ждать здесь до поседения? Или поворачивать назад с пустыми руками? Чёрта с два!       — Не кипятись, — мягко обрывает его бинтованный.       Привлечь внимание, привлечь внимание…       Внезапная в своей простоте мысль посещает его голову.       — Пожалуй, — говорит Дазай, — у меня есть одна идея.       Он извлекает из-под плаща флейту.       — Откуда она у тебя? — удивляется пират, — Её не было, когда мы прилетели.       — Я прихватил её в деревне, — бинтованный задумчиво вертит флейту в руках, — как знал, что пригодится.       Может, и правда — знал. С самого начала где-то на задворках сознания скреблись сомнения — а не погонят ли его спустя десять лет, повзрослевшего, потускневшего, привязанного к земле, прочь. Всё-таки взять с собой подарок фей, символ их связи, было хорошей идеей.       Пальцы гладят гладкое дерево, отверстия клапанов и тонкую резьбу — изображение Древа. Сможет ли он? Вспомнит ли он хоть одну из тех мелодий, что когда-то беспощадно пытался стереть из собственной памяти?       Не попробуешь — не узнаешь, ведь так?       — Тебе следует заткнуть уши, — советует Дазай пирату.       — Я слышал, как ты играешь, — усмехается Чуя, — это не настолько ужасно.       — Дело не в этом. Музыка фей, она… — бинтованный силится подобрать слова, — она… может ненадолго выбить реальности.       Пират в ответ лишь со скепсисом вскидывает изогнутую бровь.       — Как знаешь, — пожимает плечами Дазай.       И решительно подносит инструмент к губам.       Первые звуки тихие, несмелые. Пальцы пробегаются туда-сюда по гамме, тихо стучат по отдельным клапанам, извлекая трели. Дазай пробует, вспоминает, ждёт отклика. Он знает много песен от дикарей, детей, пиратов, из Нижнего мира, в конце концов — но не они ему сейчас нужны. Наконец несвязные ноты начинают складываться в мелодию — то ли мышечная, то ли звуковая память услужливо подкидывает одну из тех старинных песен, что он когда-то выучил, впитал в себя вместе со всей дивной магией этого места.       Песни фэйри очень близки к кельтским мелодиям — или же это кельтские мелодии близки к ним? — но вместе с тем они отличаются от любой музыки, когда либо придуманной человеком. Они влекут, они манят, они заставляют забыть обо всём на свете. В этих песнях вся суть маленького народца, чьи знания гораздо шире и глубже, чьи страсти и мысли мало подвластны человеческому пониманию.       Дазай и сам не верит, что эти странные колдовские переливы, полные как неземным счастьем, так и морем невыплаканных слёз, рождаются из-под его пальцев, из его дыхания. Он музыкант — и он слушатель, песня уносит его, словно стремительное течение, а мужчина даже и не думает сопротивляться.       Дазай играет громче, закрывая глаза, забывая обо всём. Как же ему не хватало этой музыки…       Музыка фей — шелест листвы, песни птиц, неподвластные уху звуки роста травы и деревьев. Журчанье ручейка, тихий шум реки и рокот водопада. Дыхание ветра, плач дождя, смех и разговоры звёзд.       Музыка фей — самые нежные колыбельные матерей, самые страстные серенады любовников, самые глубокие размышления философов и самые тоскливые стихи одиноких поэтов.       Музыка фей — история, память, магия маленького народа.       Играя эту музыку, Дазай не чувствует себя человеком. Не так как обычно не чувствует — он не чувствует себя человеком в самом счастливом из смыслов. Он больше не чувствует себя неправильным или неполноценным — у фей нет границ правильности и полноценности, ведь какая глупость, право слово, пытаться измерить чужую душу.       Играя музыку фэйри, Дазай чувствует себя свободным.       Песня кончается несправедливо быстро. Дазай держит последнюю ноту неоправданно долго, прерываясь лишь тогда, когда флейта забирает последнюю каплю воздуха из его лёгких.       А потом мужчина открывает глаза.       Они окружают его — маленькие изящные сияющие создания. Трепещут тонкими крылышками, зависая над головой, сидят на плетях терновника, нисколько не боясь собственной магии, выглядывают из-за камней, из листвы кустов и деревьев. И все, как один, глядят на Дазая — с опаской, с любопытством, с недоверием и радостным узнаванием.       Маленький народ услышал его.       — Дазай Осаму, — слышится шёпот, и тысяча других голосов подхватывает его.       — Это же Дазай…       — Летающее дитя…       — Друг маленькой принцессы…       — Он же пропал куда-то…       — Вернулся…?       — Он изменился…       — Это точно он…?       — У него наш дар, и он играет наши песни — конечно же, это он…       — Но он же совсем взрослый…       Дазай не окликает, только улыбается — и на эту несмелую улыбку, как на голос, все феи снова оборачиваются к нему и замолкают.       — Привет, — просто говорит он, — я вернулся.       Феи словно бы только и ждали, что этих слов — сияющим роем устремились к нему, осматривая, ощупывая, дёргая за волосы и за одежду, загомонили все разом.       — Послушайте, — Дазай попытался вклиниться в этот жуткий гвалт, но его никто не слушает, — я тоже очень рад вас видеть, но…ха-ха-ха… Да прекратите же вы меня щекотать, ой, ой, да хватит…хах… Серьёзно, мне нужно видеть Мори, я же по делу, ну правда, ха-ха-ха, ай-ай, не дёргай так за волосы… Да что же это такое, хах…       — А он что здесь делает?       А вот на эти слова, произнесённые чьим-то возмущённым голосом, реагируют почему-то все и сразу. Маленькие головки, как одна поворачиваются, впиваясь пронзительными взглядами в Чую, стоящего неподалёку.       Пират, выглядевший до этого на редкость рассеянно, если не отрешённо — всё-таки выпал из реальности, а ведь Дазай предупреждал — после этих слов разом напрягается, зеркаля настороженность фей.       — Он со мной, — коротко и спокойно заявляет Дазай.       — Ты привёл к нашему дому пирата? — ахает кто-то.       — Мы доверили тебе эту тайну…       — А ты…       — А ты…       — Как можно было…?       — Мальчишка…       — Как ты посмел…?       — Да прекратите вы галдеть! — мужчина не повышает голоса, но к его тону прибавляется звенящий лёд.       Феи замолкают, но их осуждение висит в воздухе вместе с тонким запахом терновника.       — Я привёл Чую сюда не просто так, — поясняет Дазай негромко и размеренно, вынуждая прислушаться, — лес Неверленда в опасности, а пропащие дети и Элис в плену. Пожалуйста, пустите нас через стену — нам нужно поговорить с Мори.       — Почему бы тебе самому не перелететь? — звенит чей-то голос из толпы.       Дазай вздыхает. При всём желании избежать этого вопроса было невозможно.       — Я не могу.       — …Не можешь?       — Он не может…       — А точно ли это Дазай…?       — Принцессу взяли в плен, вы слышали, может нам стоит…?       — Не неси ерунды, он привёл пирата прямиком к нашему дому…       — Может это и не Дазай вовсе…       — Нельзя его пускать…       Дазай сжимает пальцы на тонком дереве флейты.       — Если не мне, то кому из смертных ещё знать ваши песни?       Феи переглядываются в сомнении.       — Дазая не было десять лет…       — Он мог научить…       — Рассказать…       — Нет, Дазай не рассказал бы…       — Откуда ты знаешь, может, его пытали…?       — Да что вы заладили, Дазай, не Дазай — он это, видно же…       — Может, близнец…       — Оборотень…       — Всё равно нельзя пускать, кто знает, что с ним случилось за это время…       — Может, пират угрозами заставил его прийти сюда…?       Дазай кусает губы, но всё ещё пытается воззвать к рациональному началу.       — Ваши теории, конечно, интересны, — он сам не знает, что сочится из его голоса — желчь или горечь обиды, — но вас тут больше пяти сотен, а сами вы переполнены магией. Вам ничего не стоит просто уничтожить нас на месте — и никто даже не будет знать, что с нами случилось. Ваша паранойя просто смешна.       — Пара…что…?       — Что он говорит…?       — Нельзя просто взять и пустить двух смертных к Древу…       — А слово-то какое, слышали…?       — Может, он даже не оборотень, а колдун…?       — Какая чушь…       — Нет, ну сам подумай…       Дазаю хочется просто рвануться вперёд и треснуть кого-нибудь из фей флейтой по голове.       Однако он не успевает и шагу сделать — на плечо ложится тёплая властная тьма.       — Ну что вы тут расшумелись, право слово…       Вот теперь феи действительно замолкают — не на несколько секунд, а до того момента, пока им не будет дозволено открыть рот — и все как один преклоняют колени.       — В сказках и легендах народы фэйри прославляют в том числе и за мудрость, — у тьмы за спиной у Дазая бархатистый голос, — но когда я слышу подобные речи, я начинаю думать, что зря.       Мрак притягивает бинтованного ближе, легко приобнимая за плечи.       — А даже если и не говорить о мудрости — как можно не узнать названного брата? Какая неслыханная грубость с вашей стороны. Вам следует попросить прощения.       — Нам очень жаль, Дазай, — тут же хором извиняются феи.       — Так-то лучше, — в голосе темноты слышится улыбка, — а теперь будьте добры — освободите пространство, ни к чему здесь такая толпа.       — Слушаемся, Ваше Величество.       В следующую секунду фей уже и след простыл.       — Лихо вы их, — замечает Дазай.       — Я предлагал тебе стать принцем — они бы и тебя так же слушались.       — Вы же знаете, Элис мне как сестра.       — Судя по тому, что я успел услышать, плоховато ты заботишься о своей сестре.       Бинтованный не видит смысла возражать. Тьма за его плечом тихо и совсем не зло смеётся.       — Дай хоть погляжу на тебя.       Дазая мягко разворачивают за плечи и придерживают, разглядывая. Осаму тоже смотрит, понимая, что уж кто-кто, а Мори за десять лет не изменился совершенно.       Мори Огая, больше известного как Короля фей, узнать довольно легко. Начать с того, что и Король, и Королева в отличие от остальных своих собратьев ничуть не уступали в росте обычным людям. А ещё Мори один единственный среди всех фей совершенно не сияет (если, конечно, в мире не существует чёрного света) и не имеет крыльев, прекрасно летая и без них, как и Дазай когда-то.       Лицо у Мори бледное, можно сказать, белоснежное, но это лишь потому, думает Дазай, что с иным цветом его было бы просто не видно — мрак поглотил бы любой менее контрастный цвет. А так — все тонкие чёткие черты лица прекрасно различимы. Черты эти любому человеку беспардонно солгут о том, что их обладателю лет сорок, не больше, в то время как каждый, кто хоть сколько-нибудь восприимчив к магии, сразу же поймёт — перед ним до невозможности древнее существо.       Лицо обрамляют волосы до плеч — тоже чёрные, как самая беспросветная ночь. В волосах этих нет королевского венца — Мори он не нужен — но зато Король гордо носит на голове величественные изогнутые рога, закрученные штопором. Причудливые и изящные, они кажутся обсидиановыми украшениями.       Одежде, которую носит Король, невозможно дать названия — кажется, будто его облепила сама ночь, облегая, словно вторая кожа, оставляя лишь голову — шею тьма обхватила почти целиком — и ладони. Только на предплечьях тьма не кажется столь плотно прилегающей — здесь она топорщится мягкими чёрными перьями. На ногах у Мори — чёрные остроносые сапоги, а на плечах — длинный плащ с высоким стоячим воротником, тоже с перьями.       Единственное, что выделяется среди этого торжества мрака — глаза. Умные, внимательные, проникающие в саму душу глаза — кроваво-красные, словно гранаты. Очень не многие способны выдержать их взгляд, и повзрослевшему Дазаю это даётся тяжелее обычного.       — Ты здорово вытянулся, — это всё, что говорит Мори на этот счёт, — выше меня.       Видимо, закончив анализировать, он опустил руки и отступил на шаг. Повернул голову, окинул Чую немигающим взглядом и снова обратился к Дазаю.       — Итак, какая нужда привела тебя к Древу?       — Вы же слышали всё, зачем спрашиваете?       — Чужаки, да, я слышал. И от тебя, и от Элис. Но, тебе прекрасно известно, что феи и пальцем не пошевелят ради людей без веской на то причины, так что вряд ли ты пришёл за военной помощью. Да и ты сам при желании давно бы вытащил и своих ребят, и мою дочь. Однако ты здесь, — Король Фей лукаво улыбается, — значит, тебе нужно что-то именно от нас. Что-то, что знают или умеют только феи.       — Хах, — Дазай уже успел отвыкнуть от того, что кто-то читает его с такой лёгкостью, — вы, как всегда, проницательны, Ваше Величество.       — Оставь это, слышать, как ты используешь титулы, просто ужасно, — качает головой Мори, — Итак, повторюсь, что привело тебя сюда?       Дазай оставляет приветствия и радость встречи позади, становясь серьёзным.       — У меня два вопроса, — говорит он, — Первый: кто такая Агата Кристи?       Бинтованный внимательно следит за чужой реакцией, поэтому чётко видит, как мягкость и тепло чужого мрака сменяются холодом.       — А второй, — «и, наверное, самый важный», — думает Дазай, — что такое сокровище Неверленда?       Мрак бросается вперёд одним неуловимым движением, и бледная рука, твёрдая и холодная словно камень, зажимает мужчине рот. Другая рука легко перехватывает лезвие рапиры.       — Хорошая реакция, — говорит Мори напряжённо замеревшему Чуе, — но я не собирался нападать. Просто о таких вещах следует говорить за плотно закрытыми дверями.       Пират, не отводя неверящего взгляда от белых пальцев, крепко сжавших клинок — рапира должна была бы отсечь эти самые пальцы, но на них нет ни капли крови, ни единой царапины — медленно кивает. Мори коротко улыбается и отпускает Дазая и клинок.       — Предлагаю нам троим переместиться в более подходящее для подобных разговоров место.       Король фей шагает к терновой стене, и под его ногами не проседает мох, не пригибается ни одна травинка. Один величественный взмах руки — и непреступные шипастые плети приходят в движение. Терновник расступается в стороны внизу и переплетается поверху, образуя коридор под арочным сводом.       Дазай шагает следом за Мори и в недоумении оглядывается на Чую — чего, мол, стоишь?       — Не уверен, что мне действительно туда можно, — осторожно замечает пират, — те феи так возмущались…       — То есть, простого приглашения Короля для тебя не достаточно, — вместо Дазая с насмешкой отвечает Огай, — нужно персональное?       Он оборачивается к Накахаре, прерывая движением руки готовящийся поток возражений.       — Накахара Чуя, верно? — улыбается Король, — Милости прошу за нами. И да, постарайся так вот не отставать — если, конечно, ты не хочешь преждевременно стать удобрением.       С этими словами Мори шагает под терновый свод.       Шипастые стебли движутся, обновляются, переплетаются, стены коридора состоят вовсе не из терновника, а из тысяч и тысяч змей. И эти змеи готовы при малейшей возможности броситься на добычу, оплести своими гибкими телами, впиться шипами и не отпускать. Однако нападать они не смеют — по коридору идёт Король фей, их полновластный хозяин, и двое смертных, следующих за ним, находятся под надёжной защитой.       Дазай следит за стеблями без опаски. Жуткий страж Древа Фей, переполненный ядом от корней до самых верхушек, пожиратель плоти — терновник по-прежнему кажется ему красивым. Дазаю многие смертельные вещи кажутся красивыми, например невероятная высота йокогамских небоскрёбов или блеск хорошо заточенного клинка. Или Чуя.       Он поворачивает голову к пирату, и карие глаза сталкиваются с голубыми. Чуя, стушевавшись, тут же отводит взгляд, в то время как Дазай удивлённо моргает. Чуя что, пялился на него?       Через пару мгновений бинтованный понимает, что пират действительно бросает короткие любопытно-задумчивые взгляды то на него, то на Мори. Причина этих взглядов понятна Дазаю, и он коротко усмехается, не спеша опровергнуть теории пирата, пусть они и ошибочны на корню.       Многие из тех, кто видел мальчишку Дазая и Короля фей рядом отмечали, что они похожи, словно отец и сын. Осаму и Огай на это лишь тянули свои губы в похожих ухмылках.       На самом деле, если присмотреться, внешнее сходство было не так уж и велико: тёмные волосы да бледная кожа, и то — разных оттенков. И Дазай, даже несмотря на умение летать, не был феей или хотя бы полукровкой. Однако где-то на уровне мыслей, жестов, повадок — здесь они с Мори были похожи, безусловно. Маленький Дазай многое перенял у Короля. Наблюдая за чужой манерой логически рассуждать, мальчишка и сам постепенно развивал свой ум, и именно Мори он был обязан тем, что его детские сыроватые планы со временем приобрели изящество и точность настоящих стратегий и тактик. Улыбки Мори были тёмными и опасными, но они были всяко лучше тех гримас, что Дазай пытался выдавить из себя после того случая с рукой Чуи — и эту манеру улыбаться мальчишка тоже взял себе. Движения Короля отличались кошачьей грацией, а шутки — остротой, и Дазаю нравилось иногда использовать это изящество вместо привычного нелепого шутовства.       Но Мори Огай не был его отцом. Хотя мог бы им быть. Так же, как мог бы им быть Одасаку — вот только сам Дазай никогда его таковым не считал, пусть и хотел иногда.       Бинтованный качает головой, отгоняя грустные мысли. Не время для этого.       Терновые ветви над их головами сомкнуты плотно, поэтому, когда троица шагает прочь из коридора на свет, Дазай с Чуей невольно щурят глаза. Правда, почти тут же широко распахивают их — на картину, которая открывается их взору, нужно смотреть именно так: во все глаза, не отрываясь.       Огромный, можно сказать, исполинский дуб — не менее тридцати метров в обхвате — широко раскинул мощные тяжёлые ветви. Этот дуб невероятно, чудовищно, просто невообразимо стар, его кора вся испещрена морщинами, но зелень листвы всё такая же насыщенная. Жёлуди, вопреки всем законам природы зреющие среди этих зелёных листьев, насквозь пропитаны пыльцой фей — из них, вот досада, ничего не растёт, но зато они тяжёлые, тёплые и их совершенно гладкая каряя гладь отливает разными цветами: золотом, серебром, рубиновым красным или сапфировой синевой.       В лесу Неверленда редко увидишь фею — они ловко прячутся и почти не показываются людям. Но здесь они везде. На земле, среди травы, на ветвях, в густой листве, в воздухе. Они сидят и лежат, ходят и летают, прыгают и пляшут. Звучит музыка — тоже одна из старинных песен фэйри, только гораздо задорнее той, что играл Дазай. Ноги сами просятся в пляс, но бинтованный вовремя отдёргивает себя и придерживает за плечо Чую, не позволяя ни себе, ни ему поддаться музыкальным чарам.       Все до единого феи поворачивают головы в сторону гостей. Они не выглядят довольными, но смертные продолжают неотступно следовать за величественной фигурой Короля, а потому никто не смеет сказать и слова против. Дазай невольно поникает плечами — он ожидал подобного приёма, но приятнее от этого не стало.       В стволе дуба зияет арочный проём — невысокий, размером ничуть не больше обычной двери. Не видно вмешательства хоть каких-нибудь инструментов, однако проход удивительно ровный, идеально симметричный — не иначе как снова вмешательство магии.       Именно в этот проём, внутрь Древа Фей, шагает Король Мори, а вслед за ним и Дазай с Чуей.       Помещение, в которое они попадают, занимает почти всю ширину дуба, и Дазай предпочитает никогда не думать, как тонки эти стены и какой чудовищный вес скрывается за этим потолком. Однако об этом и так поневоле забываешь, рассматривая внутреннее убранство. Стены, пол, потолок — всё это сплошь покрыто цветами. Роскоши джунглей и буйству красок, царящим в лесу Неверленда, тут не место — здесь растут простые дикие цветы северных стран: хрупкие ромашки, небесно-синие васильки, нежно-фиолетовый чертополох.       А у противоположной проходу стены стоят два величественных трона. Первый — широкий и высокий — сделан из чёрного блестящего камня, его спинка тянется к потолку, словно башни готических соборов. Второй — чуть меньше — белый, с мягкими изгибами, усеянный красными, оранжевыми и белыми цветами.       С этого второго трона навстречу гостям поднимается фигура.       Если Король фей — живое воплощение тьмы, то Королева — прекрасный сияющий цветок. Кожа у неё тоже белоснежная, но если кожа Мори — холодный белый снег, то эта — свежее тёплое молоко. Рыжие волосы почти что розовые, словно чистая медь, они собраны и заколоты на затылке изящным гребнем, с левой стороны на лицо падает чёлка, закрывая глаз, в то время как с правой стороны в волосы вплетён большой белый цветок. На тонком нежном лице лукавые красно-лиловые глаза и тонкая алая улыбка.       Крылья простых маленьких фей похожи на стрекозьи, но крылья Королевы не такие. Словно крылья мотылька, они робко лежат за спиной, подобно плащу, но развернувшись становятся похожи на огромный красно-белый бант. Одеяние Королевы — струящееся розовое платье, лёгкое и воздушное, с подолом в пол, длинными рукавами, и алым поясом, перехватившим тонкую талию.       Коё Озаки, Королева фей, шагает им навстречу словно видение, воплощение самой весны.       — Какой сюрприз, — говорит она, — не думала, что ты приведёшь с собой гостей.       Дазай уже собирается с почтением склонить голову, как изумлённый вздох Чуи отвлекает его.       — Вы? — пират во все глаза глядит на Коё, — Вы Королева фей?       Озаки прячет улыбку за рукавом платья.       — О, так теперь ты веришь в фей, юный пират?       Дазай переводит с одного на другую удивлённый взгляд. Они знакомы?       — Простите, — Чуя поспешно стягивает шляпу и склоняет голову, — если бы я знал, кто вы, я бы никогда такого не сказал…       — Оставь это, — смеётся Коё, — будь я в обиде на тебя, ты бы уже знал об этом. Фэйри бывают довольно мстительны. Маленькая принцесса тому прекрасное доказательство.       — Ты несправедлива к Элис, дорогая, — тут же вступился за любимицу Мори, — не удивляйся потом, откуда берутся слухи о жестоких мачехах.       — Как раз-таки я, — заметила Королева, — всегда справедлива на её счёт. А вот ты, мой дорогой Король, в конец её избаловал.       Сейчас, когда супруги вдвоём в достаточно расслабленной обстановке, становится видно, как обманчиво бывает первое впечатление. Король фей, Мори Огай, величественный, хитрый, жестокий, совершенно беспомощен перед женой и дочерью, в то время как Коё, само воплощение женской красоты и нежности, умна и строга. Она не претендует на роль равного Мори правителя, однако и умалять свою значимость никому не позволит.       — Кхм, — Дазай тактичным покашливанием прерывает слегка подзатянувшуюся супружескую перебранку.       — Коё, дорогая, давай потом об этом поговорим, — осекается Мори, — молодые люди здесь по делу.       — Ох, прошу прощения за эту сцену, — Королева поворачивается обратно к Дазаю с Чуей, — так что случилось? Я уж думала, ты больше не вернёшься, Дазай. К тому же — так непривычно видеть вас двоих вместе.       — Они спрашивали про Агату, — Король заметно понижает голос, — и про Книгу.       Приветливая улыбка вмиг сползает с лица Коё.       — Что же, — говорит она тихо и серьёзно, — вам двоим придётся объяснить, откуда вы узнали об этом.       Дазаю уже порядком надоело пересказывать одно и то же, так что после непродолжительного нытья он всё же свалил все объяснения на Чую, оставив себе лишь роль редкого комментатора. К тому же, как и думал бинтованный, пирату это выступление пошло на пользу — переключившись на серьёзную тему, тот окончательно престал зажиматься.       «Всё-таки интересно, откуда он знает Коё», — думал Дазай, отвлёкшись и немного расслабившись, — «Чуя, похоже, даже не знал, что она фея… И о существовании фей, судя по всему, он тогда тоже не знал… А не приложила ли Королева руку к чудесным способностям «Смутной печали»? Вполне возможно…»       С этих мыслей он вскоре переключился на любование сосредоточенным Чуей и очнулся только тогда, когда поймал насмешливый взгляд Мори. Тут же собрался и заинтересовано принялся рассматривать чёрный трон — а почему бы и нет, он всегда ему нравился.       — Ну, как-то так, — заканчивает пират и оборачивается на Дазая, — я ничего не упустил?       — Нет, — Дазай, пусть и пропустил всё мимо ушей, почти не лукавит - он знает, что Чуя очень последователен и аккуратен в таких вопросах.       — Итак, — бинтованный обращает свой взгляд на Короля с Королевой, — мы рассказали вам всё необходимое. Думаю теперь самое время вам ответить на наши вопросы. Кто такая эта Агата? Как она связана с Элис, и почему она не здесь, со всеми феями, а вместе с Фёдором?       Мори напряжённо трёт переносицу, косится на супругу, но та только вскидывает бровь — мол, сам рассказывай.       — Дазай, — вздыхает Король, — ты наверняка знаешь, что это уже не первый мой брак.       — Ну да, — кивает мужчина.       — И ты знаешь, что Коё для Элис вовсе не родная мать.       — Как же не знать, если она постоянно жалуется… О-о-о нет.       Дазаю не требуется много времени, чтобы понять, к чему ведёт Мори. Очередная деталь паззла, который он всё пытался собрать после визита во вражеский лагерь, с щелчком встаёт на место.       — Нет, вы же не хотите сказать, что…       — Да, именно это я и хочу сказать, Дазай, — Король снова тяжело вздыхает, — Агата — мать Элис и моя бывшая жена. Бывшая Королева.       — Ох…       В голове мелькают все детали, которые только успел подметить бинтованный во время непродолжительной встречи с Агатой. Золотые кудри и голубые глаза незнакомой прежде феи, растерянность самой Элис… А ещё — безукоризненная вежливость и невероятное изящество. Простые маленькие феи так себя не ведут — они взрывные, быстрые, бестактные, в них пышет страсть и яркий дух жизни. Агата Кристи вела себя спокойно и величественно, как подобает настоящей леди. Как подобает Королеве.       — Я думал, мать Элис мертва, вот и не спрашивал ничего, — говорит Дазай, — да и она ничего не рассказывала… Как же так получилось?       — Я изгнал её с острова.       Мори совершенно спокоен, на бледном лице — ни следа тоски или досады.       — За какое преступление? — спрашивает бинтованный, — Она пыталась свергнуть вас?       — Этому я бы как раз не удивился, — Король качает рогатой головой, — мы часто ссорились — ей казалось, будто я пытаюсь оттеснить её. Но нет, изгнал я её не из-за этого. То, что Агата хотела сделать, было… Этого нельзя было допустить.       — Что она хотела сделать?       — Она хотела использовать Книгу, — вместо Мори Дазаю отвечает Коё.       — Да что это за книга такая? — не выдерживает Чуя, — Что такого в этом сокровище Неверленда, что Фёдор с Агатой так хотят её заполучить?       Мори с Коё молча переглянулись.       — Я не могу просто взять и рассказать вам всё, — вздыхает Король, — Заветная Книга — это священная тайна.       — Да, вот только Достоевский уже знает об этой тайне, и у него в подчинении около сотни головорезов и ещё столько же детей в плену, и он перероет весь остров, пока не найдёт то, что ищет, — кипятится пират, — в то время как мы ни сном ни духом…       — Если Достоевский подберётся слишком близко, мы его остановим, — холодно обрывает мужчину Мори.       — Что-то мне подсказывает, что когда он подберётся «слишком близко», как вы говорите, половина острова уже превратится в перекопанную пустыню, — тихо и спокойно возражает Дазай, — не легче ли рассказать нам всё сейчас и задушить проблему, пока она ещё маленькая? Тем более, что чем скорее мы узнаем правду, тем скорее я вытащу Элис из плена.       Гранатовые глаза Короля опасно блеснули. Дазай взгляда не отвёл. «Я знаю, вам плевать на жизни смертных», — бинтованный не говорит этого вслух, но знает, что Король понимает его, — «но что насчёт вашей дочери? Можете ли вы быть уверены, что я стану спасать её, не дождавшись от вас помощи?»       — Не стоит тебе так шантажировать меня, Дазай, — голос Мори словно чистый лёд, а тьма вокруг него сгущается, колышется, готова напасть.       — Я не шантажирую, — Осаму шагает вперёд, не чувствуя ни капли страха перед знакомым мраком, только напряжение борьбы, — только взываю к здравому смыслу. А шантажировать вас будут уже Агата с Фёдором. Вам следует выбрать наилучший вариант развития событий.       В какой-то момент Дазай почти верит в то, что тьма сейчас рванётся вперёд и придушит его. Краем глаза он ловит напряжение Чуи, опустившего левую ладонь на рапиру. «Ты не успеешь, Чуя», — усмехается бинтованный в мыслях, — «если он действительно решит убить нас, ты даже вытащить клинок не успеешь».       Но колышущаяся тьма успокаивается, а Мори расслабленно выпрямляется, улыбаясь тонкой улыбкой.       — Я действительно не могу так просто рассказать вам всё, — говорит он.       — А что насчёт «не просто»? — Дазай склоняет голову на бок.       Король с Королевой снова переглянулись.       — Вы двое ведь не помните ничего о своём прошлом? — спросила Коё после непродолжительного молчания, — До Неверленда?       — Что? — удивился Дазай, — Ну, нет…       Он оглянулся на Чую — тот кивнул.       — Но при чём тут это?       — Заветная Книга, она… — Королева тщательно подбирает слова, — она имеет непосредственное отношение к вашему появлению здесь. Однако ваши воспоминания об этом были стёрты. Мы можем рассказать вам о Книге, но это будут только слова. Никто не гарантирует, что вы не решите воспользоваться сокровищем Неверленда в своих интересах. Если бы… если бы в полной мере понимали, на что способна эта книга… даже не так, если бы вы в полной мере понимали, что эта книга для вас сделала… Тогда, думаю, мы могли бы вам рассказать.       — Мы вполне можем поверить вам на слово.       — Не паясничай, Дазай.       — А что остаётся? — бинтованного начинает утомлять этот разговор, — Вы сами сказали, что наши воспоминания были стёрты. Мы же не можем по щелчку пальцев их вернуть.       Молчание.       — Или можем…? — Дазай переводит внимательный взгляд с Короля на Королеву и обратно.       — На острове Неверленд нет ничего невозможного, — кивает Мори, — есть один способ вернуть вам воспоминания.       — Какой же?       — Следуйте за нами.       Солнце потихоньку клонилось к западу.       Вслед за правителями фей Дазай с Чуей выскользнули из древесного тронного зала наружу. Мори, не оборачиваясь и не замедляясь, двинулся в обход ствола, его плащ колыхался за спиной, словно крылья из чёрного пламени. Коё мягкими шагами шла чуть позади. Смертные спешили следом, невольно ускоряя шаг — феи шли спокойно, но очень быстро.       Обойдя ствол дуба, Король величественной фигурой замер у переплетения корней. Взмах тонкой белой руки, лёгкое движение пальцев, какие-то фигуры — всё сливается в одно единое колдовство, естественное, неуловимое.       Корни дуба, послушные магии фей, приходят в движение, раздвигаясь и расширяясь. Между корней темнеет широкий проём. Ряд старых истрескавшихся каменных ступенней уходит под землю, в темноту.       — Вы не перестаёте меня удивлять, — замечает Дазай, действительно поражённый.       — Только Элис ни слова, — предупреждает Королева, — нечего ей там делать.       Бинтованный со смешком застегнул рот и выбросил ключик.       Лестница поначалу очень крутая, а ступени узкие и высокие. Дазай в очередной раз жалеет о потерянной способности летать: оступись он здесь — и сломанная шея обеспечена. Тем более, что стоило Чуе, идущему самым последним, скрыться в тайном проходе, и корни Древа фей тут же снова сомкнулись над их головами.       Дазай невольно поёжился. У него не было клаустрофобии, по крайней мере — классических её признаков, однако тесные, узкие места он очень не любил. Возможно, дело было в том, что Осаму никогда не был силён физически, в драках он практиковал ловкость и манёвренность — а потому с уменьшением свободного пространства его уязвимость повышалась. Было и другое, менее разумное объяснение: Дазаю, любящему высоту, свободу, свежий ветер, было просто-напросто тесно и душно в подобных местах.       Держась за стену, мужчина осторожно двинулся вниз. Делать это пришлось почти вслепую — лишь впереди тускло светилась фигура Коё. Мори же словно растворился в темноте, даже шагов Короля не было слышно.       К счастью, вскоре лестница стала менее крутой, заворачивая куда-то вбок. Ступени постепенно становились шире и ниже, пока не исчезли совсем, сменившись ровным каменным полом извилистого коридора. За очередным поворотом в лицо Дазая пахнуло свежестью, стало холоднее. Сияние Королевы фей стало менее заметно на фоне иного свечения, идущего откуда-то спереди. К тихим шорохам и стукам шагов прибавилось журчание воды.       Коридор вывел их к огромной пещере. Выхода наружу здесь не было, но Дазай предположил, что многочисленные мелкие отверстия и трещины в стенах ведут на поверхность — из них шли потоки свежего воздуха. Однако в пещере было намного холоднее, чем снаружи — с каждым новым вздохом изо рта вырывалось облачко пара.       Неяркий свет шёл со всех сторон — в стенах, в полу, в потолке, среди простой горной породы, ютились кристаллы всех цветов радуги. «Пыльца фей», — с восторгом понял Дазай, — «окаменелая пыльца фей. Это… очень красиво».       Из самой крупной трещины крошечным водопадом лилась вода, собираясь в небольшое озеро. Дазай подошёл ближе и заглянул в кристально чистую воду. Стены, подсвеченные кристаллами пыльцы, уходили далеко-далеко вниз.       — Путь этой воды лежит подо всем островом, — говорит Мори, — но только здесь она выходит на поверхность, позволяя прикоснуться к себе.       — И чем же эта вода нам поможет? — спрашивает Дазай, заставляя себя оторвать взгляд от удивительной глубины.       — Она течёт под всем Неверлендом, — повторяет Король, — и она, в том числе, соприкасается с его сокровищем.       — Книга хранит воспоминания всех своих обитателей, — подхватывает Коё, — а подземные воды впитывают их.       Чуя с сомнением смотрит на них.       — Хотите сказать, что мы сможем вернуть свои воспоминания с помощью этой воды, — спрашивает он, — извините, конечно, но это звучит крайне сомнительно. А если и предположить, что вода переносит информацию, то как нам её получить? Выпить эту воду, втереть в мозг, закапать в глаза?       — Можно и обойтись без столь… радикальных мер, — смеётся Коё, — вам достаточно просто погрузить туда руку.       Пират тут же тянется к зеркальной поверхности воды, но Дазай перехватывает его руку.       — Подожди, — говорит он, — что-то мне это не нравится. Мы же не знаем, что там, в этих воспоминаниях. Что в них такого было? Почему и как их стёрли?       — На первый вопрос не отвечу, потому что не знаю, — откликается Король, — я не лез в ваше прошлое. А на второй…       — А на второй вопрос вы не ответите, потому что не можете, ведь это напрямую связано с Книгой, — заканчивает бинтованный.       Мори кивает.       — То есть причину, по которой воспоминания были стёрты, мы узнаем, только вернув эти самые воспоминания. А избавиться от них снова мы вряд ли сможем — они, как минимум, нужны для того, чтобы мы прониклись важностью, — Дазай изобразил пальцами кавычки, — этой самой книги. Звучит… далеко не соблазнительно.       — Как есть, — Король пожал плечами, — ты, конечно, можешь отказаться от воспоминаний, но тогда и правды о сокровище Неверленда тебе не видать.       Дазай задумчиво пожевал губу. Ему действительно не нравится вся эта затея.       — Чего ты мнёшься, как девственница в брачную ночь? — закатывает глаза Чуя, — Давай быстро посмотрим воспоминания, получим информацию и отчалим.       — Ты так просто об этом говоришь, — возражает Дазай, — ты же не знаешь, что увидишь там.       — Это всего лишь воспоминания, — пожимает плечами Чуя, — наше прошлое. Чего тут бояться?       Осаму не знает, что на это ответить. Мысль о прошлом, прошлом до Неверленда… при одной этой мысли что-то противное, мерзкое царапается, скребётся о стенки его подсознания.       — Мы и так потеряли много времени, — вздыхает пират, так и не дождавшись ответа.       Неожиданно он хватает Дазая за руку, заставляя того вздрогнуть и обратить на себя непонимающий взгляд.       — Давай так, — Чуя непоколебимо тянет бинтованного в сторону источника, — сейчас мы с тобой вместе посмотрим мои воспоминания, и ты сам убедишься, что ничего страшного здесь нет.       — Ты… серьёзно сейчас? — теряется Дазай, — Чуя, это же твои воспоминания…       — И что? — пират выглядит таким невозмутимым, и это просто чертовски несправедливо, потому что неясный подсознательный страх никак не отпускает Дазая, — Насмешкой больше, насмешкой меньше…       Осаму хочет возразить, что дело вовсе не в этом, но тут Чуя переплетает их пальцы, и это выбивает все мысли у него из головы.       — Давай уже, не тормози, — ворчит пират и погружает их руки в воду.       Вода обжигающе-холодная, просто ледяная, и первом порывом Дазая становится отскочить с возмущённым воплем. Но Король с Королевой пристально смотрят им в спины, а Чуя крепко сжимает его ладонь, и бинтованный просто не смеет двинуться с места.       А потом вода, кажется, становится теплее, и сознание Дазая проваливается в темноту.