Дай мне шанс

Тенген бежал по улицам и закоулкам, заворачивал во все дворы, во все открытые подъезды и пару раз даже лез по пожарной лестнице на крыши — он искал. Искал светловолосого мальчишку, который убежал от него стремглав, оставив после себя испуганное «нет», заглушившее гром, и почти разбитое сердце. Он бежал за этим мальчишкой, дождь крупными каплями обрушивался на него, мочил волосы, пиджак, рубашку, заставлял плакать саму душу, но вместо этого плакали глаза, пусть Тенген и не понимал этого, принимая слезы за дождевые капли. Они стекали по его щекам, забегали за воротник, разгоняя волнами мурашки, и давили так сильно, и было так больно, будто весь мир, существующий в этот момент, перевернулся с ног на голову и свалился тяжёлым грузом на плечи и всё существо Тенгена. Он бежал и корил себя за несдержанность, за слова невпопад, за пустые обещания и ядовитые стрелы, выпускаемые в мужественное, но не бесконечно сильное сердце этого мальчишки. Он знал — Зеницу рано или поздно не выдержит этого, сбежит, оставит его и его выходки, постоянные скандалы и споры, крики по ночам и битые тарелки, пьяную ругань и шрамы от самого запястья; он знал, что Зеницу бросит его. И он бы не стал его за это осуждать. Но он надеялся, верил и клялся себе в том, что сможет перебороть себя прежде, чем совершит непоправимое, навсегда порвав эту тонкую нить, связывающую их. Он винил себя за излишнюю эмоциональность, за неспособность понять то, насколько тяжело на самом деле выносить его общество. Дорога сворачивала в сквер, и Тенген свернул туда же, но уже через несколько минут понял, что то была ошибка, и вернулся обратно. Чёрт, а ведь он просто хотел поговорить. Хотел сказать, что он обязательно исправится, обязательно изменится, забудет, вычеркнет, уничтожит в себе всё то, что делает его таким отвратительным человеком, который лишь портит этому светлому мальчишке жизнь; хотел сказать, что любит его очень-очень, сильно-сильно и никому во всём свете не отдаст, и готов был пасть перед ним на колени (как делал уже десятки раз), не обращая внимания на погоду, и просить, умолять Зеницу о том, чтобы тот дал ему ещё один шанс (на что Зеницу те же десятки раз соглашался). Но будто бы предчувствуя это, Агатсума весь день был похож на напуганного кролика, а в назначенный час сверкнул золотыми глазами и, воспользовавшись секундным непониманием Тенгена, дал дёру. После ещё одного осмотра всех предполагаемых мест, где мог прятаться мальчишка, Тенген начал задумываться о том, что вряд ли найдет Зеницу, а после второго совсем уже отчаялся. Он не мог понять, от чего в груди так тяжело и больно щемит: тревоги, боли или грусти, а может от всего вместе. В попытках хоть немного успокоиться он вернулся на место их размолвки, откуда начался этот поиск, и сел на мокрые от дождя ступени. Серебристые влажные волосы его неприятно липли к лицу, лезли в глаза, рубашка стала второй кожей, а в глазах вряд ли кто-то мог тогда найти что-то живое, другой мир, который когда-то давно там точно был и находился определенно. Неожиданно рядом мелькнуло что-то, смутно напоминающее солнце, и Тенген даже удивился — дождь стоит стеной, солнца быть не должно. Он поднял глаза и обессиленно замер. Зеницу стоял в метрах тридцати от него, промокший до нитки, продрогший и с такими же потухшими глазами. Он смотрел на Тенгена будто на случайного незнакомца, с которым не посчастливилось встретиться в ненастный день в не самом приятном месте города, а сам Тенген не понимал чего ему сейчас хочется больше: дёрнуться к нему, заключить в объятия и умолять простить или сбежать поджав хвост как трус. В итоге он просто продолжал сидеть на месте, пригвожденный к ступеням, без какого-либо желания и сил пошевелить хоть одним мускулом. Их молчание длилось несколько минут. Никто не пытался его прервать, только гром гремел в небе. Началом к разговору послужил вздох. — Не стой там, простудишься, — не своим голосом произнес Тенген. Зеницу на то лишь ещё пару секунд стоял под ливнем, а затем молча зашёл под крышу недалеко от Узуя — так, чтобы слышать его. — Где ты был? Я обыскался тебя, — тихо спросил Тенген. — Тебя не касается, — сухо ответил Зеницу. В его голосе была сталь, и мужчина слегка дрогнул. Вновь воцарилась тишина. Дождь тяжёлыми каплями падал на железный козырёк, под которым сидел Агатсума, и его дрожь, заглушаемая шумом воды, эхом разносилась по округе. Ветер завываниями пел между крышами домов, свистел в переулках и бил всех выходящих на улицу по щекам, забирался под одежду, путался в волосах и задирал юбки несмышлёных барышень, решивших в такой час выйти из дому. — Знаешь, я хотел… — начал было Тенген, но — — Нет! Не надо ничего говорить, — Зеницу его перебил. — Меня не интересует, что ты там хотел мне сказать. Это больше не имеет смысла. Пора нам заканчивать эту нелепую игру. Он плавно встал, пока произносил последнюю фразу, и вновь вышел под дождь с намерением уйти прямо здесь и сейчас. Навсегда. Но Тенген сорвался с места и в мгновение ока оказался рядом. — Прошу, Зеницу, постой! — он заключил парня в объятия, прижав к себе, и на миг его душа покинула тело. Он сделал это. Теперь дороги назад не будет. — Умоляю тебя, дай мне сказать! — Ну и что ты хочешь мне сказать? Что изменишься? Станешь другим? Лучше? Не нужно, я уже слышал эти сказки. — Нет, я… Чёрт! Да, ты прав, прав во всём! Я олух, болван и негодяй! Я испортил тебе собою жизнь, но я не хочу тебя отпускать! Я… — кровь шумела в голове, и Тенген почти не слышал самого себя, — я так люблю тебя. Прошу тебя, не уходи… Не бросай меня… Я без тебя не смогу… Хватка Тенгена чуть ослабла, плечи, будто предполагая неизбежность, понуро опустились, но руки он не разомкнул и все так же продолжал обнимать парня, держаться за него как за самое ценное и дорогое, точно якорь за морское дно. Зеницу не пытался выбраться. Он стоял тихо, не шевелясь и, казалось, вообще не слушал, что говорил ему мужчина. У Тенгена душа похолодела от страха. Он начал мысленно отсчитывать секунды, чтобы не забыться и не сойти с ума из-за отсутствия реакции на его слова. — Хочешь сказать, — начал Зеницу, и его голос едва слышно дрогнул, — что без меня ты не видишь жизни. — Именно. Ты для меня, как воздух. Ты для меня — весь мир. — И что, если я дам тебе шанс, то… Что тогда? — Я не знаю… Честно. Я хочу стать для тебя действительно крепкой опорой, но я совершил столько ошибок, что теперь твоё прощение для меня сродни чуду. Зеницу впервые за все время сам прижался к Тенгену и уткнулся лицом в его промокшую рубашку. Ком застрял в горле, горячие слезы потекли по щекам — они обжигали не только глаза и щеки, но и саму душу, и, казалось, даже сам дождь сбавил напор, дабы узнать, чем же закончится это сражение мечущихся в агонии сердец. Узуй почувствовал эту перемену, но не знал как к ней относиться. Возможно ли, что Зеницу заплакал от грусти, боли, а может это начало гневной тирады о том, как же он ему надоел. Эти мысли с каждой секундой все больше спутывались в клубок, и вот уже они напоминали змей перед спариванием, которые ползают туда-сюда между друг другом, шипят, брыкаются и стараются вытеснить друг друга. Сколько времени продолжалось подобное, он не знал, и только тихий звук снизу, от груди, заставил Тенгена вернуться в реальность. — Я действительно хочу этого… Хочу, чтобы мы снова были вместе… как раньше. Но, Тенген, я… — снова всхлипнул. — Я боюсь этого. Я боюсь поверить… тебе. Последнее слово выбило из Узуя весь воздух. Он ждал этого, хоть и боялся услышать. Он не успел среагировать, и вот — Зеницу вновь отошёл от него. — Зеницу! — Нет! Не подходи! Агатсума стоял прямо там, на расстоянии вытянутой руки: так близко, но так невыносимо далеко. Чёлка спадала ему прямо на глаза и закрывала половину лица, из-за неё проглядывались только его бледные, дрожащие губы. Дождь начинал затихать. — Я не могу вернуться к тебе, Тенген. Ты и сам это прекрасно знаешь. Без меня тебе будет лучше. — О чем это ты? Если только ты дашь мне шанс, я обещаю… — Нет! Пойми же ты наконец! Для нас нет пути обратно, нет шанса вернуть всё как раньше! Есть только дорога в пропасть, есть только смерть. Зачем? Зачем он это говорит? Знает же, что ждёт за поворотом. Знает, что ещё слово, и пути назад точно не будет. Так зачем же искушать судьбу? — Не говори так… — Я так больше не могу. Не терзай меня, Тенген. Прошу, отпусти… Пожалуйста… Дай мне жить свободно! Он поднял лицо, и из глаз его слёзы текли вместе с золотом. И стало так горько, и больно, и обидно, что сердце заныло сильнее, и душу рвало на куски. Как глуп. Как же он был глуп! Не замечал, что человек рядом с ним так страдает, и ведь тот ничего не говорил. Оно и понятно, Зеницу всегда все держит в себе до последней секунды, но сейчас… Лучше бы он высказал ему все раньше, ещё тогда, ещё в те разы признаний и отчаянных надежд. Лучше бы тогда сказал как больно, а не терпел и мучился. — Мне не будет в радость такая жизнь! Я лучше умру, чем вернусь в этот ад. Прошу тебя, Тенген, если ты меня в самом деле любишь… — Больше жизни люблю… — Тогда сделай, как я прошу. Вот и всё. А чего ты ещё ожидал? Что он тебя простит? Даст очередной шанс, который ты выронишь из рук в тот же момент, как получишь его? Это было бы слишком нелепо и абсолютно не смешно. У судьбы отвратительное чувство юмора. — Хорошо. Тенгену показалось, что он слышал то «спасибо», что сказало юное сердце напротив, а, подняв глаза, он увидел его улыбку. Грустную, но счастливую. Зеницу улыбался и плакал, и от осознания того, что он больше не имеет права его даже о чем-то попросить, что-то взять от него, просто прикоснуться, Тенгену стало так тоскливо, будто у него сейчас вырвали сердце. — Можно я позволю себе еще одну, последнюю просьбу? — произнес Зеницу, когда только редкие капли продолжали капать на пропитанную плачем землю. — Какую? Но вместо ответа парень в три шага подошёл к нему почти вплотную, протянул руки к лицу и, едва шепнув «Эту», притянул для поцелуя. Он не был диким и пьянящим. От него, скорее, веяло невероятной грустью и тоской, неминуемым расставанием, последними воспоминаниями и дождём. Тем прошедшим дождём, что очистил их души, помог охладиться сердцам и распутал клубок не разрешённых споров. Он веял лёгкостью и спокойствием. Зеницу отстранился так же быстро, как и приблизился, хотя казалось, что прошла целая жизнь. — Спасибо тебе за всё. Прощай. То был их последний поцелуй. Он развернулся и побежал прочь, но в этот раз Тенген не бросился его останавливать. Он лишь смотрел ему вслед, понимая, что забыть этого парня ему никогда не удастся. Зеницу оставил его там, среди серых, тяжёлых домов-гигантов, под вновь начинающимся дождём с разбитым сердцем, но свободной от тяжести греха душой.