Не детские игры.

Сережа валит Мишу на кровать, нависает над ним, руки его своими накрывая, целует горячо, болюче губы зубами царапая. Все лицо горит, руки горят, ноги, ступни - все горит, огнем полыхает. Ниже живота все тянет, пульсирует, в ширинку упирается. - Серж... Голос тихий стоном сдавленным в губы горячие бьёт. Сердце с силой бьётся о грудную клетку, лёгким воздуха не хватает, а поцелуя долгого, поцелуя страстного расцеплять так не хочется. Хочется продолжать губами сладкими наслаждаться, кусать их раз за разом, а потом капельки крови алой языком слизывать, металла привкус во рту катать. - Мишель... - Серж... - Мишель... Словно зачарованные повторяли они, одежду друг с друга стаскивая, к телам друг друга прикасаясь, в глаза друг друга смотря и утопая в них. Сережа тонул в янтаре глаз Бестужева, тонул в этих глазах золотых и прекрасных, а Миша в глазах Муравьёва океан бескрайний отыскал, в океане этом он затерялся и тонул, но помощи не просил. - Серёж, я больше ждать не могу... Губы пухлые и красные кусает, грудь неровно вздымается от дыхания прерывистого и сбитого, а на ней, словно звёзды на небе ночном, веснушек россыпь целая. Сережа вдох глубокий делает, ключицы эти, что веснушками покрытые целует, кусает, языком ведёт вдоль, по плечам ведёт и их целует. Миша тает, жаром внутри все растекается приятным, словно мозги вот-вот из ушей потекут от страсти такой - животной. - Серёж... - я тоже, Мишель, но прошу, потерпи секунду. - секунда прошла. Рюмин улыбку из себя давит, смеётся тихо, на локти опереться хочет, но едва ли встать получается - Апостол не даёт, на руках его своими стоит, не пускает. Муравьев к ящику прикроватному тянется, грудью своей горячей над Бестужевым нависает, а Бестужев целует ее, языком по ней ведёт, соски прикусывает. - Мишель! - прости... - нгх... ничего. просто не делай так, хорошо? - хм, а ты заставь меня этого не делать. Резко меняется в лице и теперь уже не томно губки кусает, а улыбается. По-лисьи улыбается, с прищуром хитрым, с вызовом языком по губам водит, кровь помадой алой делая. Может ведь Миша быть т а к и м, когда захочет. - сейчас ты по-другому заговоришь. Металла звон холодный Миша слышит, улыбку на лице Серёжи ловит довольную. - что скажешь? Сережа наручники перед собой держит, улыбается так хитро, так загадочно, как задумал что-то нехорошее, но такое, от чего Мишель отказаться не сможет. - откуда? - у Паши с Никой одолжил. - серьезно?! Эмоции молнией сменяли одну другую, а потому теперь Миша сидел, почти сидел, с очень озадаченным лицом и хлопал ресницами, боясь услышать "да". - нет, купил. Бестужев выдохнул спокойно, ведь он действительно на секунду подумал, что Серёжа додумался до того, чтобы попросить у Пестеля с Романовым их "игрушку", но нет, все обошлось.

***

Сережа рукой свободной по члену чужому ведёт, смазку липкую пальцем размазывает, на головку давит. Каждое прикосновение дрожью мелкой в теле отдается, а колени начинают трястись так, словно из желатина сделаны. Муравьёв губы в улыбке хитрой кривит, хочет, чтобы Бестужев ее увидел, чтобы знал, какой он сейчас, какой его Серёжа теперь. - вставь... пожалуйста, вставь, Серёжа... - я только начал, а ты уже весь мокрый. не стыдно? И ответа нет. Губы пухлые Миша поджимает, кусает до крови алой, до капель крови горячей кусает, Серёжу тихо проклинает, да просит вновь, молит почти, мучения свои прервать долгие просит. - ответишь - вставлю. - да... Голос тихий и робкий, дыханием частым прерываемый слышится и снова затихает. Но Апостолу этого недостаточно, он пальцем сильнее давит, в спине изгибаться заставляет, стон сладкий с губ алых срывая. - громче. - да. Лицо за волосами русыми прячет, за волосами непослушными и взлохмаченными. Сил едва хватает в сознании оставаться, понимать, что до чего и не забыться в руках чужих, в руках горячих и любимых. - не слышу. Муравьёв копну волос этих русых пальцами своими худыми сжимает, на себя тянет, больно тянет. В спине снова выгнуться заставляет, плечи дрожащие целует, кусает до следов красных и жгучих. С губ алых стон протяжный срывается, дыханием сбитым и частым перебиваемый. - да, мне стыдно, но... - но? - я хочу этого, Серёж. Сергей рукой влажной от смазки по спине ведёт, вдоль позвоночника, к копчику и ниже. Пальцы у него холодные, от прикосновений колени приятно сводит, а внутри зудит все приятно, но хочется большего. Не просто прикосновения пальцами, грубых поцелуев со следами яркими, нет. Миша хочет, Миша просит Серёжу сделать ему, сделать СЕБЕ приятно. Он задом о брюки трётся неловко, неумело, но до ужаса возбуждающе, да так, что Сергей едва сдерживает внутренние порывы не бросить Рюмина лицом в подушки, сзади пристроиться и начать трахать. - ох, Мишель, тебе стоит видеть себя со стороны. Мишель головой из стороны в сторону крутит, губки пухленькие от стыда сжаты в полоску тонкую, глаза прикрыты. Он ждёт. Ждёт, когда с ним наконец что-то сделают, когда его перестанут мучить прикосновениями ненужными, укусами неприятными и болезненными, но памятными. В память они воспоминаниями приятными врежутся, воспоминаниями о ночи этой. - такой весь красивый У Миши действительно были и черты тела прекрасные, и руки с пальцами тонкими за спиной в наручниках, а голос просит тихо, умоляет, на большее надеется. А Серёжа все тянет, и не только время. Он за волосы сильнее тянет, спину чужую к груди своей прижимает, кожи аромат персиковый, цветов аромат вдыхает. Миша дыхание чужое на шее своей чувствует, спиной к груди чужой прижимается и замирает, чувствуя, как она от дыхания этого вздымается так тяжело и так спокойно. Он снова просит, снова губы необдуманно кусает, о боли жгучей словно позабыв, что с укусом новым становилась все сильнее, все ярче и вкус металлический приобретала. - хорошо. Сергей рукой в спину толкает легко, лицом в подушки упасть заставляет, над беспомощным Бестужевым снова нависает, загривок кусает, по следам языком ведёт и повторяет. Ему так нравится, когда Миша в спине от такого выгибается, как с губ его приоткрытых стоны сладкие летят, а руки, что наручниками скованы, дёргаются, металлом звенят. Пряжка на ремне щелкает, ремень из шлёвок движением быстрым и резким вытаскивают, в руках мнут. В голове непреодолимое желание ударить им по ягодицам и без того красным, по плоти этой прекрасной и чувствительной. Хочется крик услышать, от которого сердце замрет и биться перестанет, а потом, со вздохом новым, забьется чаще и быстрее. Но совестью и чувствами ведомый он ремень на пол бросает, желание постыдное забывая. На штанах пуговица глухо щелкает, ткани шорохи по коже слышатся. Серёжа штаны к ремню бросает, а затем и бельё туда же. Серёжа знает, что Миша его очень возбуждает, особенно такой, но сейчас... Удержаться уже было сложнее, когда от удовольствия тебя разделяют несчастные пару сантиметров. - Миша... В последний раз, словно желая удостовериться, словно разрешения спрашивая говорит он, руками бедра худые сжимая. - да... Миша добро даёт, губы в улыбке довольной кривит. Муравьёв кивает, бедра чужие в руках крепче сжимает, постепенно входит. В голове мысли вихрем диким завертелись. Так узко, так приятно и жарко, жарко, ж а р к о. Стоны протяжные, стоны сладкие в подушку, едва слышные, но такие, от которых крышу сносит не хуже наркотиков хороших. Серёжа все отдать за стоны эти готов, слушать их готов всю ночь, весь день и снова ночь, пока они без сил не свалятся, пока воздуха в лёгких будет хватать для каждого нового вдоха, пока губы смогут шептать речи нежные и приятные. Шлепки глухие плоти об плоть, стоны сладкие, что в перине утопают, да тел жар, что воздух сухой раскаляет.

***

Миша глаз сонных размыкать не хочет, воспоминания о ночи этой яркие сохраняя и приумножая, хочет вновь и вновь на шее своей чувствовать дыхание чужое, да губ касания несмелые. И боль, что в теле, в руках эхом глухим отдается - тоже напоминание ночное, напоминание сладкое и до боли приятное.