memento mori

      Я задыхаюсь.       Ничего серьёзного, просто рука Ёнхо очень удобно располагается на моей шее, сжимая довольно ощутимо, пока сам он чётко движется внутри меня. А ещё быстро. Стискивая моё бедро почти до боли; наверняка завтра останутся синяки.       Мне не больно, но на глаза точно наворачиваются слёзы, а тело натягивается тонкой тетивой под ним — хочется кричать. Контролировать дрожь невозможно, все мышцы сводит от подступающего оргазма, и мне ничего не остаётся, кроме как комкать простыни под нами. В ушах кипит кровь, ноги неприятно затекают, и всё это так ужасно ярко контрастирует с тем, что даёт мне Ёнхо, что мои глаза автоматически закатываются назад, пока я невольно выгибаюсь от особенно сильных толчков.       До хруста в спине, который слышен почему-то слишком отчётливо во всём этом хаосе.       Я гибкий и могу себе это позволить, меня готовили к чему-то подобному. Ёнхо пользуется моментом и сжимает пальцы на моей шее так, что даже вдохнуть больше не получается, а вторую руку просовывает под поясницей, прижимаясь ближе и толкаясь быстрее — он на пределе. И я тоже.       Это наш второй раз, когда я кончил, ни разу к себе не притронувшись. Ёнхо умеет и такое, и это, на самом деле, заставляет его гордиться собой и собственной охуенностью сильнее обычного, но я не против. По сути, это чистая правда. Я не могу позволить себе крик, хотя очень хочется, но позволяю слезам стекать к вискам, и мне абсолютно не стыдно: плакать не плохо. Ёнхо считает слёзы эстетичными, а мне просто плевать. Удовольствие обрушивается на меня бетонным блоком, заставляя вздрогнуть слишком неожиданно.       Я даже не успел предупредить.       А потому всё, что сейчас имеет значение — это его рычание мне на ухо, ибо я сжимаюсь вокруг него специально сильно, так как чувствую, как начинаю сгорать. Много, слишком много ощущений, определённо граничащих с болью, прежде чем Ёнхо наконец-то заканчивается, и я всё ещё чувствую его глубоко внутри. Его рука с моего бедра перемещается на мою грудь, проходясь по некрасиво выпирающим рёбрам и размазывая белесую жидкость по моему животу, и зачем-то снова касается там, где я больше не хочу ничего чувствовать: я перевозбуждён и полностью заполнен, моё тело не выдержит большего.       Сил нет ни на что. Какой-то слишком жалкий скулёж вырывается из груди, приходится даже зажмуриться — это служит неплохим знаком, что я всё.       Я слышу, как он смеётся. Расслабленно и вяло, как и всегда после секса. Мы оба здорово уставшие, но я, наверное, больше обычного, потому что сегодня был трудный день. Руками двигать тяжело, глазами — тем более, так что, чувствую, я так и останусь лежать на кровати Ёнхо неподвижно, до завтра. Пока он оставляет ленивый поцелуй на моей скуле и куда-то встаёт.       Уходит.       Курить, наверное.       Я бы тоже сейчас закурил… Только я лежу.       Не знаю, как назвать наши отношения, но любить я не умею. Ёнхо, кстати, тоже.       Мы с ним в какой-то степени даже похожи: два неудачника, полностью утратившие интерес к этой жизни и желание бороться. Думаю, это можно назвать поиском своеобразного утешения друг в друге; мы оба одиноки, но ненавидим одиночество. И оба ненавидим себя.       Ёнхо никогда не говорил мне, что влюблён. А мне просто нравилось произносить это пресловутое «я люблю тебя» каждый раз, как мы засыпали рядом, никогда не получая такого же в ответ.       Ёнхо говорит исключительно «взаимно», и я думаю, что в этом его особое очарование. Отличие от остальных. Я не уверен, что то, что я чувствую по отношению к нему, действительно называется любовью, потому что нет никаких бабочек в животе и счастья, которое описывается в книгах. То, как мы живём, напоминает скорее симбиотические отношения, не больше. Привязанность.       Ёнхо — тот, из-за кого я по-прежнему здесь. И наоборот. Мне всего девятнадцать, когда ему уже двадцать четыре, но мы оба существуем лишь за счёт друг друга. Звучит немного грустно.       Мы и правда похожи.       Иначе говоря, привет, моё имя Читтапон, и я ненавижу тело, в котором родился.

* * *

      Коллеги, с которыми я работаю в одной компании, настояли на том, чтобы я всё же обратился к специалисту.       Моя мать ненавидит меня, но она также мой менеджер. Наверное, это одна из главных причин, почему после третьего предложения посетить психиатра я по-настоящему задумался.       Я не псих. И я не жалуюсь на свою жизнь, а просто констатирую факты. Многие ненавидят себя и держат это в секрете, притворяясь самыми весёлыми людьми на земле, надевая эти лживые маски на своё лицо, чтобы делать себе ещё больнее, но я не такой. Я этого не скрываю. И не требую жалости.       На самом деле всё гораздо интереснее, чем кажется: разве станут люди жалеть тех, кто радуется жизни? Кто-нибудь захочет пожалеть человека, получившего высший балл в школе, или того, чья мечта только что исполнилась? Вряд ли. Я абсолютно ничем не отличаюсь от всех этих людей, потому что моё мировоззрение меня устраивает. Нужно ли меня жалеть?       Только если вам совсем нечего делать. Потому что мне плевать.       Да и сама проблема не в этом.       Мне, вероятно, не хватит пальцев на обеих руках, чтобы пересчитать все ошибки, которые я благополучно допускал на протяжении всей жизни. И самой главной является то, что родился я совершенно не в той семье. Возможно, будь у меня другие родители, я вырос бы совершенно другим человеком, но у меня их нет. У меня есть та, кто внушил мне все те мысли, которыми последние десять лет полна моя голова.       Основная — я не идеален.       Мне было всего четырнадцать, когда мама поняла, что на моём лице и фигуре можно здорово заработать. Поначалу мне даже нравилось, потому что модельный бизнес казался довольно интересным... пока я не углубился в него сильнее.       Красивая здесь только оболочка, ибо внутри всё давно прогнило. И я говорю не о конкуренции — где её не бывает? — это то, что вполне можно пережить, если ты готов учиться и быть раскритикованным. Если ты готов бороться за место под солнцем.       Когда-то я был готов. Больше нет.       Не могу точно сказать, в какой момент это произошло. Просто однажды я вдруг почувствовал дикую усталость в теле, около трёх лет назад, и теперь она всегда со мной. Я словно разучился радоваться. Такое бывает.       Самое странное — осознавать, что ты абсолютно один. Я понял это, когда мне было семь или восемь: моей маме было плевать на меня, пока я не стал приносить в дом кучи денег. Вагоны.       Моё лицо нравилось публике. Моё тело нравилось публике, моя гибкость нравилась публике, и было время, когда это будоражило моё сознание, заставляло верить в лучшее и думать, что я любим, причём многими и очень сильно. Глупость! Любви не существует.       Моя мама доказала это, в обществе строя из себя ангела, а дома продолжая говорить о том, что я недостаточно работаю.       Нет, я не зол на неё. Будучи маленьким ребёнком чувствовал обиду, но позже понял, что это бессмысленно; просто она не мой человек. И я не считаю, что она должна поменять своё отношение ко мне, потому что я просто ненавижу её. И однажды уйду. Далеко, чтобы больше никто меня не нашёл.       Однажды, но не сейчас — меня слишком сильно контролируют. Конечно, разве можно надолго оставлять без присмотра основной способ дохода? Всё это звучит так жалко, но я действительно не могу даже элементарно сбежать, я ничего не могу. Это тоже заставляет меня ненавидеть себя ещё больше.       Раньше я много плакал. Когда понял, в какое дерьмо я попал, помню, я проплакал две ночи подряд, и ещё немного днём. Я просил маму забрать меня оттуда, я больше не хотел оставаться в месте, где из людей лепят идеальные образы, но она лишь заперла меня в комнате, не оставив даже еды. Я просидел так ещё два дня, и тоже плакал, пока слёз просто не осталось. В конце концов я смирился. Теперь не плачу. Иногда только если, когда срывы контролировать уже невозможно, но в основном держусь. Последний такой срыв, кстати, заставил моих коллег задуматься, что со мной и правда не всё в порядке, вот почему вскоре я стоял перед кабинетом психиатра. Настоящего.       Тот срыв был самым сильным. Я должен был выходить на подиум с минуты на минуту, но почему-то в какой-то момент понял, что не могу даже вдохнуть. Впервые мне стало так страшно за свою шкуру. В итоге меня увезли в реанимацию, потому что я потерял сознание. Янян говорил, что я не мог перестать плакать и задыхаться; сам я плохо помню, что случилось в тот день. Помню только темноту. И ужасное давление, словно меня заперли в чертовски маленьком сундуке, стенки которого сжимались с каждой секундой сильнее и сильнее. Доктора сказали меньше нервничать и больше отдыхать.       Конечно, это не было возможным. По возвращению домой я получил лишь стакан воды и до краёв почти наполненное ядом «ещё один такой спектакль, и я самостоятельно вышвырну тебя на помойку». Да, маме не очень понравилось, что пришлось потратить деньги за обследование. Не нервничать было невозможно.       Я устал.       Я, блять, так устал существовать. На сколько меня ещё хватит? На год? На три? Мне девятнадцать, но по ощущениям все сорок пять, и я чувствую, что мой конец чертовски близок.       Я улыбаюсь в камеры, но я ненавижу делать это в обычной жизни. Думаю, я мог бы стать неплохим актёром: за шесть лет я научился отлично играть счастье. Где мой «Оскар»?       Размечтался.       Ненавижу себя. Своё лицо, своё тело, свою жизнь, потому что она не моя. Моё лицо не моё, даже моё тело больше не моё — я не имею над ними власти. Я лишь игрушка в руках своей матери, марионетка, сломанная и склеенная таким образом, чтобы быть удобной для всех. Я ненавижу быть удобным. Удобные — не живые. Я не помню, когда нормально просто кушал в последний раз.       Вот она. Основная проблема, почему я трачу свои деньги на психолога. Вернее, то, что у меня остаётся от зарплаты, которую мать присвоила себе.       — Ты слишком бледный, всё в порядке?       — Выглядишь ужасно. Ты спишь вообще?       — Я могу порезаться о твои скулы, не подходи ко мне.       — Думаю, здесь бессильна даже косметика.       — Ты труп? Похож на труп.       И прочее, прочее, прочее. Да, я похож на труп, спасибо за ёбаное внимание. Я и есть труп.       — В последнее время ты набрал слишком много. Особенно в щеках, — как-то вечером сказала моя мама. — Думаю, тебе нужно похудеть. С понедельника начнём тренировки. И работать придётся много.       Так я и оказался здесь. Полтора года таких тренировок, абсолютно изменившийся состав нашего холодильника и полное отсутствие сна, и где я теперь? На стуле в кабинете Ли Тэёна. Психиатра, кстати.       Моего.       Я вешу едва ли сорок шесть килограмм. Числа стабильно уменьшаются раз в четыре месяца, и я никак не могу это остановить, как бы ни пытался: даже здесь я какой-то чересчур ничтожный. Моё лицо больше не такое красивое, как и моё тело, и сил становится всё меньше с каждым днём, но даже в таких вещах люди умудряются находить очарование.       Впервые в своей жизни я решил попросить отпуск, потому что работать дальше невозможно. «Не придумывай. Получишь его, только если сдохнешь» — получил я в ответ.       В тот день в моей голове промелькнуло что-то вроде «хорошо, как скажете». И я немного испугался, потому что совершенно не собирался сдыхать, но теперь...       Не знаю.       Не такой уж и плохой вариант, разве нет?       Я жалкий.       Искренне не понимаю, откуда люди черпают мотивацию. Жить бесцельно, на самом деле, не так уж и плохо... Ты просто ничего не хочешь. Ни к чему не стремишься, ни о чём не мечтаешь. Сначала мне было страшно, но позже я смирился. Успокоился.       Теперь у меня нет даже выбора.       Вот это уже обидно.       А ещё обиднее то, что я ни с кем не могу этим поделиться. Даже с Тэёном, потому что знаю, что если кто-то узнает, меня убьют. Не только мать, но и компания, коллеги, вероятно. Все. Я вынужден улыбаться даже там, в его кабинете, хотя он прекрасно знает, что я ненавижу это. А ещё он не лезет с расспросами. За это я ему очень благодарен, хотя он просто выполняет свою работу: позволяет мне открыться без давления. Тэён хороший слушатель. Думаю, сейчас он единственный, кто знает меня лучше родной матери... друзей-то нет.       Я одиночка, мне не нужны друзья.       Не нашлось бы такого человека, который сможет меня понять. Тэён тоже не понимает, но он ни с чем не спорит, ведь все люди разные, со своими убеждениями и мыслями. Я уверен, что он видит, как я меняюсь, но говорит об этом так... незаметно, что иногда я даже не понимаю, что в очередной раз рассказал свой секрет. Один из секретов.       Что-то, что я не люблю выпускать наружу: это делает меня жалким даже в собственных глазах. Что-то, с чем я не могу справиться, и оно автоматически становится моей слабостью.       Никто не знает о таких вещах. Кроме меня, конечно же. И Тэёна, но ему в любом случае известно не всё. Люди не всегда готовы к правде. Это причина, по которой я всё ещё могу храбриться перед ним — пока он не знает, какой я слабый на самом деле, он мне верит. Хотя, скорее всего, давно обо всём догадывается. Впрочем, мне плевать.       Жить в самолично созданной иллюзии проще, чем принимать правду. Разговоры с Тэёном очень успокаивают, хотя мама и считает, что это пустая трата денег. Мне нужен кто-то, с кем я смогу делиться переживаниями, пусть и не всеми. Это то, почему я всё ещё держусь на плаву.       Все мои эмоции закончились.       Я имею в виду... всё ведь зависит от человека, верно? В его силах буквально перестроить себя и жить счастливо, наконец оторваться от образа, который тянет его на дно. Достаточно просто захотеть.       Хочу ли я?       Возможно.       Есть ли у меня желание? Силы?       Нет.       Я просто хочу закончить заниматься тем, чем занимаюсь, я хочу остаться один и жить далеко от цивилизации, чтобы больше никто не знал о моём существовании. Люди раздражают меня. И тем не менее я очень боюсь одиночества.       Глупо, да?       Вы задумывались когда-нибудь о том, нужны ли вы кому-то? Существует ли человек, который не протянет без вас и дня, с которым вы можете поделиться всем, что есть на вашей душе, и никогда не оставаться переполненным негативными мыслями? Хорошо, если такой человек есть. Потому что я никому не нужен. Знать, что вся моя жизнь прожита напрасно... всё, через что я прошёл, чтобы в итоге возненавидеть себя, ничем не окупится. Это удручает. Тэён знает об этом, и он — тот, кто сказал мне, что я обязательно найду своего человека, но, вы знаете, я не такой терпеливый. Я не хочу ждать. Моё время на исходе, чего только стоят выпадающие волосы.       Ах, да. Это.       Как я уже говорил, последние полтора года я очень плохо сплю и мало ем. Не из-за отсутствия желания, а потому что от вида еды меня тошнит. Но я пью кофе! Это совсем не причина моего плохого сна, если что. А с недавних пор ко всем проблемам прибавились ещё и выпадающие волосы. Тэёну я не говорил об этом...       Я не считал это чем-то ужасным, пока не увидел количество волос, оставшееся на расчёске. Честно? Слишком много для нормы. Думаю, это вызвано ужасным питанием. Но мама до сих пор не разрешает мне кушать то, что я хочу, а теперь уже поздно. Хотя ей плевать.       Мне тоже.       И пару месяцев назад я решил перекраситься в блонд. Мои волосы немного отросли, и я не хотел их стричь, потому что такая длина мне нравится, так что я просто покрасил их. И не ошибся — несмотря на всё, мне пошло. Ёнхо тоже признал это, я даже получил от него улыбку, когда прислал фотографию обновлённого себя! Он поцеловал меня в макушку на следующий день, а в его глазах мелькнула едва заметная заинтересованность. Либо это была очередная мной идеализированная иллюзия, не знаю. В любом случае я почувствовал себя лучше после этого, намного лучше.       Словно так и должно быть.       Но, боюсь, Ёнхо тоже не мой человек.

* * *

      Мы познакомились совершенно случайно. Около семи месяцев назад, если не ошибаюсь.       Оказывается, мы оба пришли на приём к Тэёну. Просто я впервые видел кого-то, кроме себя. Я подумал, что, возможно, этот парень перепутал время? Очевидно, сейчас моя очередь, но Тэёна не было на месте, а тот парень просто сидел напротив. Не знаю, этот коридор пустовал большую часть своего времени, потому было немного удивительно встретить кого-то ещё, так что я просто смотрел на него. Смотрел долго и, наверное, слишком внимательно, потому что в какой-то момент он поднял ужасно тяжёлый взгляд на меня и пробасил что-то вроде «дыру протрёшь. Интересно?».       Его прищур, совершенно недобрый, немного пугал, а лицо в целом не выражало никаких эмоций, и я всё равно ответил «да». Но глаза всё же опустил.       Ёнхо с самого первого дня показался мне симпатичным. Тэён подошёл через несколько минут, извиняясь за опоздание, и мы зашли в его кабинет, а он так и остался сидеть снаружи, лениво двигая пальцем по своему телефону.       Почему-то этот момент хорошо запомнился мне. С тех пор я часто натыкался на Ёнхо, сидящего возле кабинета Тэёна.       Мы всегда молчали. Я начал приходить немного раньше своего времени (были на то причины), потому мы сидели друг напротив друга чуть дольше обычного. И всё.       Ничего сверхъестественного.       Пока один раз я не поймал его взгляд на своём лице. Это длилось очень долго, и когда я понял, что ощущение чужого взгляда мешает сосредоточиться на телефоне, я поднял глаза. И столкнулся с ним.       — Интересно? — почему-то я посчитал это остроумным, вспоминая его слова двухнедельной давности. Единственные, которые я слышал.       — Да.       И я смутился. Приподнял бровь на самом деле, делая вид, что на его ответ мне плевать, но по его усмешке я понял, что мои щёки чуть покраснели. Это было неловко, что меня разозлило.       Я усмехнулся в ответ, и больше мы не никак контактировали. Даже не смотрели друг на друга.       В тот день, я знаю, он рассматривал моё лицо. Вернее, мои синяки под глазами и впалые щёки. Это первое, что я вижу, когда смотрюсь в зеркало — слишком сильно бросается в глаза. Потому злость быстро переросла в печаль, а печаль — в пустоту. Мне же плевать.       Иногда я словно стараюсь убедить себя в том, что мне плевать.       Тэён этого не одобряет, но я не слушаю его. Он не жил моей жизнью. Мне так проще.       Да.       Но лучше не о плохом. Короче говоря, с моей первой встречи с Ёнхо что-то точно изменилось. Именно эти перемены помогли мне продержаться на ногах дольше, чем я рассчитывал.       Чудо.       Или нет. Я не знаю.       Кстати, следующий раз, когда Ёнхо взаимодействовал со мной, случился буквально через ещё две недели. В общей сложности месяц (мне казалось, что за прошедшее время я выучил каждый изгиб его лица), но пролетел он так незаметно, что я его почти не почувствовал.       Я снова сорвался. В кабинете Тэёна мне стало ужасно плохо, настолько, как я уже давно себя не чувствовал. Мы пытались остановить мою истерику минут сорок, и вся моя косметика предательски потекла, что делало меня ещё более жалким, но, на удивление, после мне полегчало. Правда выглядел я кошмарно.       Не самый мой удачный день.       Только вот когда я вышел из кабинета, Ёнхо не было на месте. Не то чтобы мне было до этого дело, просто мозг... сам отметил для себя эту информацию. Это как когда замечаешь отсутствие предмета, который привык видеть на одном и том же месте в своей комнате. Оно сразу становится непривычно пустым и сильно бросается в глаза, контрастируя с воспоминаниями.       Я тихо хмыкнул и двинулся дальше по коридору — мечтал просто лечь в кровать и заснуть, — но на повороте за угол наткнулся на него.       Как всегда полное отсутствие эмоций на лице и безразличный взгляд, лишь с одним отличием: этот человек протягивал мне бутылку воды.       Скорее всего, он слышал, что я устроил.       И мне снова стало неловко.       Я... тупо не знал, как в таких случаях следует себя вести. Я не люблю жалость, но это первый раз, когда кто-то делает нечто подобное для меня.       Мы чужие люди, разве он был обязан?       Но он сделал.       И просто пошёл дальше, хотя я даже не успел сказать «спасибо».       Это было странно.       Но в груди разлилось что-то приятное. Кажется, я уже чувствовал это когда-то, но слишком давно, чтобы помнить.       Всё же похоже на чудо.       — Со Ёнхо, — просто произнёс он ещё через пару недель. Не глядя на меня. Я тогда сел не напротив, а рядом с ним, почти через стул, и спустя несколько минут он сказал мне это. Своё имя.       Без причины.       — Читтапон Ли... — начал было я так же тихо и безразлично, как и он, но оказался перебит.       — Я знаю, как тебя зовут. Увидел недавно по телеку.       Не самое приятное, что можно услышать, но сойдёт. Больше мы не разговаривали.       И всё же сложилась ситуация забавно.

* * *

      Я поцеловал Ёнхо первым.       Не уверен, был то какой-то порыв или что-то ещё, просто мы сидели на одной лавочке. В парке, с недопитыми банками газировок, а он — ещё и с сигаретой.       Я совершенно случайно узнал, что Ёнхо курит.       Выходил из магазина с продуктами, которые велела купить мама, и шёл своей обычной дорогой домой, пытаясь не оставить на земле пакет вместе с моей рукой, которая вот-вот грозилась оторваться из-за тяжести. И наткнулся на него. Стоящего у какой-то пятиэтажки, совершенно мне незнакомой, курящего и не замечающего меня в ответ.       Поначалу.       А когда мы пересеклись взглядами, он даже застыл. Это случилось спустя ещё три недели от момента, когда мы узнали имена друг друга, и всё это время мы даже не думали заговаривать снова. Наверное, он удивился, заметив меня. Виду только не подал.       Зато помог мешок до дома дотащить. Как всегда молча, ни здороваясь, ни прощаясь.       Так и стали ходить вместе чаще. Но разговаривали — никогда.       Странно? Абсолютно.       Но так чертовски спокойно и уютно, что хотелось реветь. Я давно не испытывал чего-то подобного; я наконец-то был одинок не всё своё время.       А потом я просто взял и поцеловал его.       У меня никогда не было отношений. Целоваться я, очевидно, не умел совершенно, и к парням особой тяги не чувствовал ни разу, но губы Ёнхо в тот день выглядели так соблазнительно, что я совсем не удержался.       Наплевал на его недокуренную сигарету и просто прижался к его губам своими. И отстранился почти сразу же, потому что он не делал ничего.       А ещё он был сладким. Сладко-горьким.       Виной этому, наверное, газировка — вишнёвая, у меня такая же, и сигарета, горечь от которой осталась на моём языке после того, как я провёл им по своим губам. Машинально.       Ёнхо сидел неподвижно.       Смотрел не на меня, скорее, сквозь меня, и это один из тех немногих разов, когда мне стало страшно терять в своей жизни что-то, к чему я так глупо привык.       Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться.       — Отвратительно целуешься, — сказал он, делая очередную затяжку.       — Тогда научи меня, — всё, что ответил я, и моё сердце замерло.       Ёнхо научил.       Сначала невесомо коснулся, переместился чуть пониже и захватил мою нижнюю губу, зажимая её между своими и слегка прикусывая, а после проводя по ней языком. Подражать чётко у меня сразу не получалось от слова «совсем», и через несколько секунд поцелуй был больше зубы, чем что-то ещё, но мне очень нравилось. Я даже позволил себе тихо заскулить, что заставило Ёнхо сжать свободной рукой мою острую коленку, и так мы просидели следующие несколько минут, то отстраняясь, то соединяясь снова.       Момент, когда я позабыл обо всех своих проблемах, растворяясь в ситуации и невольно сосредотачиваясь там, внизу живота, где обычно всё и начинается.       Один из самых знаменательных моментов в моей жизни.       Потому что со следующего дня мы целовались каждый вечер. Думаю, тогда и начались наши странные отношения.

* * *

      Я знал, что с ним что-то не так, но ни он, ни Тэён не рассказывали мне, что именно.       И в то же время я был для него чем-то вроде открытой книги. Мы никогда не говорили о том, с чего всё началось, но мы также не обсуждали и то, что чувствовали в настоящее время, однако он всегда знал меня. Уверен, у меня всё было написано на лбу: анорексия.       Даже к гадалке ходить не надо.       Я становился всё хуже. Ёнхо об этом не говорил, но говорил Тэён, и я понимал, что он прав. Но ничего не мог с собой поделать.       Я просто отвык есть, и маму это устраивало. Меня... тоже.       Спустя четыре месяца мой организм показал мне кукиш и решил вывернуться прямо на работе. Выворачивать, к слову, было нечего, поэтому я проторчал в толчке почти час и вышел оттуда бледный как бумага — это заставило директора задуматься о моём состоянии. Мне дали отпуск.       Это было три месяца назад, и я всё ещё отдыхаю. Лучше не становится, мать выходит из себя, но я её не слышу.       Почему?       Потому что наконец оторвался.       Кстати, интересно вышло!       Почему-то когда мне сказали, что я должен отдохнуть и восстановить свои силы, я обрадовался, но когда я вернулся домой... что-то пошло не так.       Не знаю, что со мной случилось, но я заперся в комнате до самого вечера и не мог перестать плакать. Почувствовал себя ещё более никчёмным. Ненавижу это.       Я понимал, что мне нужен кто-то. Прямо сейчас, иначе я сойду с ума от собственных мыслей, поэтому только ближе к вечеру я додумался схватить телефон и позвонить. Честно, я не думал о том, кому звоню. Я просто зашёл в контакты и набрал первый номер, на который упал мой взгляд. Я даже не прочитал. В тот момент я словно разучился читать, и все буквы стали для меня незнакомыми.       Он поднял трубку.       И мы просто молчали.       Точнее, молчал он. Меня надолго не хватило: я снова позорно разревелся. Старался всхлипывать как можно тише, а Ёнхо слушал и не говорил ничего; тишина в трубке стояла такая, что на секунду я даже забыл, что звонил кому-то вообще, и звонок, между прочим, держался до сих пор.       Оказывается, он ждал.       — Я вызову тебе такси, собирайся, — это то, что он сказал мне в итоге, когда я немного успокоился.       Я подумал, мол, что, какого чёрта? Но собираться и правда начал. Мне было плевать на всё, даже на что-то бормочущую мне вслед мать; я взял и уехал. Так и предстал перед дверью Ёнхо: растрёпанный и с красными глазами, как придурок.       Такой вид мне совсем не шёл, но, учитывая, что я больше не был красавцем, мне было плевать.       Плакать — это не плохо. Он сказал это тем вечером.       И до самой ночи мы просто обнимались. Выпили кофе и остались сидеть вместе.       Он не спрашивал, что у меня случилось. Но он просто был рядом, и это первый раз, когда я по-настоящему почувствовал себя в какой-то безопасности. Или в её подобии. В любом случае мне было достаточно и такого. Это сломало какую-то часть меня. Ту, где я перестал надеяться на лучшее.       Ненадолго, но я вдруг подумал, что, возможно, не всё потеряно...       Жизнь вне дома оказалась неплохой. Я часто стал оставаться у Ёнхо на ночь после того случая, пусть и не всё время, и мы стали больше разговаривать. Я не говорю, что меня напрягала тишина, потому что эта тишина была комфортной и родной, но говорить с Ёнхо оказалось тоже здорово. Последний раз я так хорошо говорил только с Тэёном, но с одним отличием: перед Ёнхо можно было не скрывать свои настоящие чувства, эмоции. Можно было не делать того, что я не любил. Улыбаться, например.       Со временем улыбка сама стала наползать на моё осунувшееся лицо.       И я стал лучше спать. Скорее всего, виной этому тёплый бок громилы, в чью кровать я залезаю по ночам.       Ёнхо выше меня почти на две головы и старше на пять лет. Да, он самый настоящий громила.       — Ты холодный, не прижимайся ко мне, — слышу каждый вечер, когда мы зарываемся под одним одеялом. Но всё равно прижимаюсь, а он обхватывает меня рукой за талию и тянет на себя ближе. Действия Ёнхо почти никогда не соответствуют его словам.       — Ты мне нравишься, — я смог признаться ему только спустя четыре месяца после нашего знакомства и ещё сколько-то от первого поцелуя. Он лишь усмехнулся на это: всё и без меня было понятно. — Думаю, я даже люблю тебя.       Я сидел на его кровати в его рубашке, потому что все взятые мной из дома закончились. Ненавижу грязь. Отношения, кстати, тоже. Но именно в тот момент я почему-то захотел попробовать сделать это правильно.       — Не поверишь, — пробасил Ёнхо, наклонившись ко мне и поцеловав в кончик носа. Щекотно, я даже засмеялся, но быстро затих. Специально. — Взаимно.       Взаимно.       Оно постоянно было со мной.       Появилась видимость того, что я не одинок.       И всё же ничего не шло так гладко, как мне хотелось. Не всё время.       Однажды меня всю ночь тошнило прямо у Ёнхо дома.       Я снова ничего не ел. Но я не мог даже заставить себя поесть, так что мы опять просто выпили кофе. Только перед сном я выпил ещё и воды. Не знаю, повлияло это или нет, однако посреди ночи я всё же проснулся с диким желанием сдохнуть. Я понял: если я срочно не предприму что-то, возможно, случится непоправимое, от чего отмыться будет невозможно. В переносном смысле, конечно же. Хотя и в прямом тоже.       Я не думал. Было некогда. Моя голова кружилась, и передо мной встал секундный выбор: добежать до туалета или испачкать пол. Очевидно, я выбрал первое.       Бежать тихо было сложно, а сон у Ёнхо и без меня чересчур чуткий, поэтому он, блять, проснулся. Прости господи, мне и правда стало потом стыдно, но не в конкретный момент. Тогда мой мозг никак не мог начать работать нормально, потому что всё, о чём я думал, это мой живот, следовательно, как только я добежал до туалета, меня вырвало... ничем. Как обычно, впрочем.       И я просто трясся над унитазом в полной темноте, был слишком занят собой, чтобы заметить тихие шаги из коридора. В ушах шумела кровь, достаточно громко, чтобы его рука на моей спине напугала меня до чёртиков, но новый спазм не заставил себя ждать, и вот я опять стоял скрюченный, пока Ёнхо убирал чуть отросшие волосы с моего лица, чтобы они не мешались.       Хуёвые ощущения. Наверняка я выглядел ужасно, но в ту ночь мне было немного не до этого. Я почти час простоял на коленях; ноги ужасно затекли, и я был уверен, что ещё немного, и я начну харкать кровью, если уже не начал — из-за слёз было плохо видно.       Ёнхо не сказал ни слова.       Его лицо привычно не выражало никаких эмоций, но в глазах... было что-то новое. Напоминало беспокойство. Я понял это гораздо позже, когда невольно вспомнил ту ночь снова, но тогда, в туалете, я совершенно не придал этому значения.       Да и без разницы.       В любом случае я почти вывернул собственный желудок наизнанку. Очень постарался этого не сделать, но был достаточно близок к чему-то подобному. Страшно не было, зато больно — да. Большое, гигантское и жирное «да», но я относительно привыкший. Привыкать было обиднее всего.       По-человечески вздохнуть получилось только полчаса спустя.       Я чувствовал, как дрожат мои руки и многие другие мышцы в теле, поэтому Ёнхо помог мне сесть на пол ровно и вытянуть ноги, чтобы хоть немного перевести дух. А потом он заварил мне горячий чай, сказав, что блевать после чая, возможно, будет не так ужасно, как после воды.       Наверное, он был прав. Живот перестал болеть только спустя ещё один час, и тогда я всё же решился отправиться спать во второй раз. Но спал я так же хуёво, как и чувствовал себя, что неудивительно.       Ёнхо оставался рядом. Успокаивал, если я в этом ебучем полусне начинал дрожать, либо помогал уложиться назад, если я вдруг снова вскакивал. В следующие разы больше из-за обычной боли, чем из-за чего-то другого. Боль — не смертельно.       Спасибо, что больше меня не тошнило. Однако следующим утром я проснулся максимально выжатым и таким слабым, что не было сил даже подняться.       Ёнхо тоже был вялым.       Так и провалялись целый день.       И я правда очень благодарен ему. Просто за то, что он помогал мне. Ёнхо — единственный (после Тэёна), кто и правда принимал меня. Неполностью, но это лучше, чем жить с матерью и быть запертым в четырёх стенах своей комнаты два дня подряд без еды и воды.       Веселье полным ходом...       Я просто больше не знаю, как назвать наши отношения.       Я наслаждаюсь его присутствием и по-настоящему ценю его нахождение в моей жизни, но я не чувствую ничего больше, кроме привязанности. Нет никакого волшебства и желания кормить друг друга с ложечки, не было конфетно-букетного периода, не хочется держаться за руки и излучать радость какую-нибудь, как это делают парочки на улицах.       Я хочу просто чувствовать его рядом. Нам обоим был нужен в жизни кто-то, чтобы не сдохнуть от одиночества и ощущения полной ненужности, так что наши отношения — простая привязанность. Попытка выжить за счёт друг друга.       И меня это вполне устраивало. Я же не умею любить.       Его, к слову, тоже.

* * *

      Биполярное расстройство.       Это его диагноз.       Он позвонил мне ближе к ночи — один из тех моментов, когда мы не ночевали вместе. Я должен был вернуться домой, ничего не предвещало подобной ситуации, но она случилась, и мне пришлось приехать назад так быстро, как я только мог.       В звонке он молчал, и я не сразу понял, что что-то не так.       Случай этот чем-то напомнил мне тот, когда директор отправил меня отдыхать, и на какое-то время я заперся в своей комнате, но в итоге не выдержал давления.       Я не мешал нашему молчанию, лишь ждал, когда смогу понять хоть что-то, но среди оглушающей тишины я вдруг услышал всхлип.       А за ним ещё один. И ещё.       Ёнхо плакал. Это первый раз, когда он доверял мне столь личные вещи, как свои слёзы, мои-то я давно ему доверил. Но слышать, как всхлипывает он, оказалось выше моих сил.       Думаю, что он испытывал нечто похожее, когда я звонил ему. Надеюсь, что испытывал.       В любом случае я всё же приехал. Мне девятнадцать, я вполне себе совершеннолетний и могу уходить из дома даже ночью, и это то, что я сделал тогда. Ушёл, даже не беря с собой вещей, потому что я знал — у Ёнхо остались мои вещи.       Не имело значения, могу ли я покинуть дом так поздно. Важным было только одно: Ёнхо совершенно один. И ему была нужна помощь.       Я снова почувствовал себя нужным.       Я залетел в его квартиру слишком быстро, машинально дёрнув за ручку входной двери и забыв постучать: дверь была открыта. Он ждал меня, и я без понятия, сколько времени заняла дорога от моего дома до его, но мне было плевать на это. Я просто сбросил верхнюю одежду куда-то на пол в коридоре и побежал в его (нашу) спальню, чтобы увидеть Ёнхо как можно скорее и убедиться, что он держится. Хотя бы плохо, но держится.       Ёнхо не держался.       Я его таким ещё не видел. Он сидел на кровати и ладонью прикрывал глаза, так что я не мог рассмотреть его лицо полностью, но я видел, как дрожала свободная рука, свисающая с колена. Я подошёл ближе, но он не реагировал на меня. Ёнхо немного успокоился, хотя его щёки, на которых высыхали слёзы, выдавали всю правду.       Я не знал, что могу сделать.       Так что я просто обнял его.       Он был со мной, когда мне было плохо, и в тот момент мне не оставалось ничего другого, кроме как провернуть для него что-то подобное. Я просто сел рядом, развернул его и обнял.       Так крепко, как только мог.       И мы сидели в таком положении около часа, пока моя спина окончательно не затекла.       Я слышал от Тэёна, что состояние Ёнхо со временем улучшилось (не хочу связывать с этими переменами своё появление в его жизни, вряд ли это имеет значение), но в тот день период интермиссии, кажется, начал заканчиваться.       Честно? Я испугался.       Только позже я узнал о том, как вести себя с людьми с биполярным расстройством, но тогда я не знал. И я не представлял, что меня ждёт дальше, что делать и как помочь.       В очередной раз я почувствовал себя жалким.       В период мании с человеком нужно разговаривать. Много и долго, потому что все эмоции, находящиеся внутри него, должны найти выход.       В период депрессии нужно быть рядом. Тормошить, следить за режимом, чтобы времени на нехорошие мысли оставалось как можно меньше. Это невозможно, но пытаться надо, и тут у меня возник вопрос.       Пытаться ради чего?       Мы все всё равно умрём.       Что я могу дать человеку, страдающему от самого себя? Я ведь такой же.       Как я могу помочь кому-то полюбить жизнь, если сам её ненавижу? Это как докричаться до глухого. Будучи немым.       Не знаю.       Окей, в тот день я понял, что всё, что мы делаем — бессмысленно. Как бы мы ни старались, мы всё равно умрём. Это просто вопрос времени.       Но Ёнхо я не бросил. Я ещё не видел ни фазу мании, ни депрессии, поэтому не имел понятия, как мы будем переживать это. Однако бросить его я бы всё равно не смог. Мы заснули той ночью вместе, он снова прижимал меня за талию к себе как можно ближе, и хоть утром ему было намного лучше, я понимал, что скоро увижу это.       Я не был готов.       Сталкиваться с чем-то подобным, я имею в виду.       Мне пришлось перестроить всё внутри себя, потому что терять Ёнхо так быстро я, блять, не был готов. Хотя бы постепенно.       Короче, пришлось на время забыть о том, что я эгоист.       Особенно следующим вечером после его срыва.       Потому что я нечаянно углубил поцелуй.       Потому что пересел на его колени и положил локти ему на плечи, пока он устроил свои ладони на моих костях. Тазобедренных, тех самых.       Именно костях, потому что они совершенно некрасиво прорезались сквозь кожу. Это делало меня ещё больше похожим на скелет.       Наверное, благодаря моему не до конца уродливому лицу все эти деформации моего тела не делали из меня окончательную страшилу.       Однако Ёнхо это умудрилось возбудить. Я о себе.       О том, как я выгляжу.       Я почувствовал это не сразу, если честно. Подумал, что поёрзать на его бёдрах будет хорошим решением, и это, должно быть, спровоцировало его.       Его руки спустились на мои ягодицы, и, ох, ладно, это показалось приятным.       Я поёрзал снова, а потом ещё несколько раз, пока он не укусил меня за губу и не сжал меня там, сзади. Клянусь, я никогда не горел особым желанием заняться сексом как-нибудь, но именно в тот момент я понял, что я хочу Ёнхо. Это заставило меня усмехнуться.       И он перенёс меня с дивана, где мы сидели, на кровать.       Я не был девственником. Это случилось случайно, история не самая приятная, вспоминать её снова я не хочу. Важен сам факт того, что секс меня не привлекал ни разу. Но это был наш первый раз с Ёнхо, потому я просто постарался забыть обо всём.       Чувствовать его сильные руки на своём теле было приятно.       Он немного небрежно опустил меня на простыни, но уже более бережно помог подняться повыше, тут же устроившись на моей груди, и то, что я видел, выглядело здорово.       Ёнхо был и правда очень красивым. Если бы не его печальные глаза, возможно, я был бы о нём другого мнения, но дело именно в его взгляде.       Мне кажется, это то, что делает нас ещё роднее друг другу. Ближе.       Ёнхо выглядел потрясающе. Медленно стягивающий с себя футболку, он выглядел так эстетично, что мне даже стало неловко за своё тело, но его не смущало абсолютно ничего.       Он стянул и мою толстовку тоже, отбрасывая её куда-то в сторону, и, клянусь, чувствовать его поцелуи на своей груди... было почти нереально.       Его руки были везде, его губы были везде, а я, лёжа с закрытыми глазами, не придумал ничего лучше, чем вцепиться в его крепкие плечи, потому что, блять, меня вело.       Куда-то далеко и очень сильно.       Бог знает откуда Ёнхо достал смазку, честно, мне всегда было всё равно. Возможно, когда-то он и правда ей пользовался, но это в любом случае должно было быть очень давно.       Либо он просто ждал меня.       Почему-то эта мысль заставила меня вздрогнуть из-за количества пробежавших мурашек по всему телу, после чего я наконец ощутил и собственное возбуждение.       Ёнхо тоже обратил на него внимание, кстати.       — Ты потрясающий, — услышал я той ночью, прежде чем его зубы вонзились в моё острое плечо; это заставило меня вскрикнуть и схватиться за Ёнхо крепче.       В ту секунду я был почти в отчаянии. Осознавать его власть над собой было приятно настолько, что укус тот был похож на простой поцелуй, и это было ново для меня. Такое состояние. Оно новое.       И я даже не был напуган. Я хотел... блять, да я просто хотел.       Я хотел, чтобы он уже хоть что-нибудь со мной сделал.       Господи, все эти ощущения... Он раскрывал меня для себя довольно долго. Признаюсь, поначалу было больно, настолько, что через несколько минут Ёнхо мне на ухо стал шептать «расслабься», а свободной рукой стирать слёзы, тянущиеся к вискам, которые я, блин, даже не заметил. В голове было слишком пусто, в ушах слишком шумно, сердце билось где-то у горла, а его длинные пальцы двигались глубоко.       И тогда я наконец-то смог почувствовать это. Там было так мокро и скользко, но одновременно с этим чертовски приятно, что вся моя кожа буквально гудела от удовольствия, и я совсем не мог контролировать это.       Я больше ничего не мог.       Я помню, как упирался пятками в его поясницу, а по моему телу пробегались мурашки после каждого нового движения пальцами, и как только я осмелился открыть глаза снова, чтобы посмотреть, следующий толчок пришёлся, думаю, слишком сильным.       Я вскрикнул так громко первый раз за вечер, взорвавшись от новых ощущений в ту же минуту, и прогнулся на месте совершенно нечаянно, инстинктивно.       Это было приятно. До звёзд перед глазами, до боли внизу живота, до содранного с непривычки голоса.       Моя грудная клетка пылала огнём, ноги дрожали, как и пальцы на руках, и я правда старался игнорировать это, пока Ёнхо продолжал растягивать меня, параллельно оставляя поцелуи в изгибе шеи. Абсолютно невесомые, почти призрачные, и, боже, он был таким нежным со мной...       Я, казалось, был почти на грани только из-за его рук, прежде чем почувствовать всю его длину прямо внутри. Я имею в виду, да.       Именно это.       И если я думал, что могу задохнуться только из-за его пальцев во мне, я ошибался, потому что его член, блять, это намного сильнее.       В хорошем смысле этого слова.       Он так хорошо заполнил меня собой, но я всё ещё был слишком узким для него, поэтому мне снова стало больно.       И Ёнхо продолжил ждать. А затем осторожно толкнулся бёдрами вперёд; этот вечер был лучшим на тот период моей жизни. Все мои мышцы буквально окаменели, я постоянно вздрагивал, сжимался, я чувствовал руки Ёнхо на своих рёбрах, бёдрах, щеках и даже шее, и всё это делало меня таким чувствительным.       Чувствительным только для него.       Той ночью, думаю, мы стали ближе.       Закончился я намного раньше него, поэтому всё, что было после, я практически забыл. Дело в ощущениях — их было слишком много. Тело прошибло крупной дрожью; чересчур чувствительный. Вот так это ощущалось. Не помню, насколько громким был мой голос. Но помню, что Ёнхо оставлял целую кучу поцелуев на моём лице, не имеющих никакой закономерности, настоящий хаос.       С трудом собирая остатки своих сил в кулак, в итоге я сжался вокруг него в последний раз, и то, что я получил в ответ — его голос, хрипло тянущий моё имя прямо мне на ухо — прозвучало как лучший подарок. Я чувствовал себя просто мешком с костями.       Удовлетворённым мешком, однозначно.       Не уверен, правда, что такие существуют...       Плевать.       Я был слишком уставшим, чтобы чувствовать какую-то печаль или тревогу.       Мы оба были слишком сильно вымотаны, чтобы заботиться о чём-то другом. Мои ноги болели, как и спина, и Ёнхо даже после всего продолжал быть нежным со мной, словно боялся сломать, я же такой хрупкий, но на душ мы всё-таки наплевали.       Только утром я, конечно, понял, что зря, но это не имеет значения.       Все мои мышцы болели ещё долго, но это того определённо стоило. Сейчас я вспоминаю наш первый раз с какой-то теплотой, хотя тогда я проклинал всё, что знал, потому что с больной поясницей далеко не уйдёшь.       Я остался с ним и наблюдал за последними днями его вечно призрачной улыбки, подготавливая себя морально к предстоящему периоду в его жизни.       И он никогда не выпускал меня из объятий по вечерам.       — Я своей семье никогда не был нужен, — тихо сказал Ёнхо, пока мы сидели на его балконе однажды. Он снова курил в раскрытое окно и рассматривал еле заметные звёзды на небе, когда я понял: время для правды.       Никто никогда не просил его раскрываться мне полностью. Точно так же и я не всегда рассказывал о своём прошлом — в основном из-за того, что моя личность для многих уже давно известна.       Тэён как-то сказал, что исключительно при помощи терапии и долгого лечения различными медикаментами фазы мании и депрессии Ёнхо проходят почти незаметно, например, если сравнить его с другими пациентами с тем же расстройством. Я спросил, чтобы знать, к чему должен быть готов, и ответ Тэёна крайне порадовал меня, но волнение и собственная тревожность никуда не ушли.       С каждым днём Ёнхо выглядел всё хуже.       — Я до сих пор не понял, в чём было дело, но точно не в ненависти, потому что им было просто плевать на меня, — он говорил вкрадчиво, переодически затихая, и крепко сжимал между пальцами фильтр. — Отец часто пил, мама любила присоединяться к нему, и пока они «душевно» сидели на кухне, старшие братья могли спокойно оставить меня на улице на всю ночь в пижаме, независимо от погоды. Так что я сбежал, когда мне исполнилось шестнадцать.       Шестнадцать.       Надо же, какой, блять, знаменательный возраст.       Я молчал. Сидел рядом в его рубашке, сверкая голыми и острыми коленками, и благополучно замерзал, потому что заходить обратно в квартиру не хотелось.       — Кажется, тогда веселье и началось.       Удивительно, подумалось мне.       — А меня изнасиловали в шестнадцать, — я сказал это, совершенно не подумав, скорее для себя, чем для кого-то другого, но когда до меня дошло, что Ёнхо услышал, почему-то я напрягся. — Ну, в смысле...       — Что?       Ох, вот оно.       Воспоминания как нельзя кстати.       Меня даже передёрнуло, и виной этому был вовсе не холод, а удивлённые глаза, смотрящие на меня сверху, и, о, время правды, конечно же.       Я никогда никому не рассказывал об этом. Ёнхо был первым.       — Наш директор. Это было время, когда я был лучшим, и он позвал меня в свой кабинет, чтобы похвалить. Я так думал по крайней мере, — я усмехнулся. Смотреть наверх не хотелось. — Должен сказать, что «хвалил» он больно. Запер дверь на ключ и зажал мне рот рукой, и я так возненавидел себя за свою беспомощность тогда. Дело не в самом изнасиловании, а в том, что я оказался слабым, думаю, отсюда всё и поехало.       Ёнхо молчал. Смотрел на меня нечитаемым взглядом, и его обычно не выражающее эмоций лицо... впрочем, оно таким и осталось. Только брови едва заметно сместились к переносице, не более того.       — Кто-то знает об этом?       — Нет. Тогда я был напуган, а теперь мне никто не поверит. Он по-прежнему мой начальник, но, уверен, сейчас я просто больше непригоден для секса, раз он даже дал мне время отдохнуть. В какой-то степени моё уродство спасло меня. Я был очень красивым в шестнадцать. В этом заключается моя вина.       Я никогда не боялся прошлого. Просто вспоминать тот день было безумно противно, не иначе. Противно и обидно, но не страшно. Я пережил этот момент.       Я стал чуточку сильнее, но недостаточно для того, чтобы бороться дальше.       Ёнхо присел на корточки напротив меня, не выпуская из рук сигарету.       — Ты не уродлив. Совсем.       Его рука опустилась на мой затылок, сжав волосы там, и он очень уж невесомо коснулся уголка моих губ, в очередной раз дав почувствовать этот горьковатый никотиновый привкус, причём совершенно неприятный.       — Думаешь? — я улыбнулся. В груди разрослось такое ощущение пустоты, что хотелось выть, но на улыбку сил хватило.       — Вижу, — ответил Ёнхо и тоже улыбнулся. Абсолютно так же, как и я — через медленно нарастающую боль.       Мы нашли друг друга случайно, совсем не ожидая того, что станем чем-то вроде утешения для каждого из нас.       «Я люблю тебя» — хотел сказать как всегда лживое и притворное, надеясь в ответ получить привычное «взаимно», но произнёс что-то совершенно другое, новое. И снова улыбнулся.       — Научи меня курить.       Мы и правда похожи.

* * *

      Сегодня нашим отношениям год. Мне двадцать, ему двадцать пять, и я продолжаю терять вес, а Ёнхо всё ещё эмоционально нестабилен.       Ничего не изменилось.       За исключением того, что я снова вышел на работу. Почему-то люди никак не могут отстать от меня: компания начала использовать моё тело как проект, созданный в качестве поддержки для людей, страдающих от расстройства пищевого поведения. Они нашли в этом выгоду.       Почему я должен поддерживать кого-то, когда сам умираю?       Двигаться становится всё сложнее, много сил тратится на один только день. Я должен лучше отдыхать и больше спать, но из-за того, что я переехал домой, я не могу делать многое из того, что мне прописано.       Мама мной довольна.       Она старается поддерживать моё хуёвое состояние, потому что компании выгодна такая моя работа.       Теперь я приношу больше денег, чем раньше. Но какой от них смысл, если я не хочу так жить?       О, моя мать ужасно счастлива. Она говорит, что я наконец-то вспомнил своё место, и я не могу даже возразить ей, потому что споры отнимают много энергии. Я не стараюсь беречь себя, но лучше попытаюсь заснуть в спокойствии, чем от борьбы с головной болью.       К которой присоединяется ещё и зубная, но периодически.       То, что мне было нужно, короче. Спасибо. Счастлив.       Не уверен, что выдержу. Теперь, когда вся возможная выдержка тратится неизвестно на что, встречаться с Ёнхо часто не получается. Мы переписываемся, иногда созваниваемся по ночам, но я не могу так. Не хочу.       Я умираю, и я знаю это.       Я начал всё это, с самого начала зная свой конец. Просто вспомнил свою жизнь, чтобы окончательно убедиться в том, что делаю правильный выбор. В конце концов, кто знает, вероятно, однажды я и правда смогу стать счастливым?       Не здесь.       Там.       Поддерживать Ёнхо в периоды депрессии было невероятно трудно. Хоть это время и пролетело быстро, за что огромное спасибо, я был ужасно вымотан, однако одним утром Ёнхо просто проснулся, и его глаза горели.       И я скажу, что поддерживать его в периоды повышенной активности — ещё труднее. Намного, блять, труднее, потому что я подобного рода американские горки не люблю.       Я впервые видел такого радостного Ёнхо, и очень напугался поначалу. Должен заметить, что такой он был... необычно новым для меня. Несколько раз его поведение, правда, заставило меня искренне засмеяться — он специально делал что-то смешное, и в один из таких дней мы даже чуть побесились, но...       Да, мне было весело. Так, как я давно себя не ощущал, по-детски хорошо, словно я вернулся назад в прошлое, но это не то. Это не был мой Ёнхо, потому я терпеливо ждал.       И спустя время дождался.       А сейчас я больше не могу быть рядом столько, сколько хочу.       Это ужасно удручает, знаете ли.       Но мы ночуем вместе на выходных! Он забирает меня сразу из студии по пятницам, и перед нами буквально открываются следующие два дня тишины и спокойствия; в такие моменты я жив. Не по-настоящему, конечно, но чувствую себя явно лучше обычного — только на выходных я могу действительно выспаться. И только по выходным я ем что захочу. Так что я чувствую себя немного свободнее.       Если не живее, то свободнее.       Напрочь игнорируя пропитанное желчью мамино «ёбаный педик» мне вслед каждый раз, когда я разворачиваюсь к выходу перед её носом.       Это неправда, но кто будет разбираться?       Ей достаточно знать, что Ёнхо хорошо меня трахает, чтобы делать выводы. Да и мне плевать так-то. Всё, о чём она думает, остаётся в её голове, и там оно останется навсегда, пока я продолжаю приносить в дом деньги.       Иногда я думаю: что, если бы моё тело было другим? Изначально, с самого рождения. Что, если бы я родился совсем некрасивым? Стал бы моделью?       Превратился бы в куклу?       Понравился бы Ёнхо?       Это причина, по которой я ненавижу себя. Возможно, родись я совершенно другим, я бы смог сбежать. Я бы не был сломлен так сильно, потому что страшные никому не нужны; я бы что-нибудь придумал, потому что маме было бы насрать на меня.       Но я родился тем, кем родился, и я ненавижу это.       Тэён больше не помогает.       Зато мне оставили мой блонд. Мои волосы — это наверное, единственное, чем я могу управлять, потому я просто выжимаю эту возможность на максимум, пока количество оставшихся волос позволяет мне это.       Блондинистые волосы — лучшее, что со мной случалось. Так мне и правда комфортнее ходить.       Ёнхо говорит, что блондином я похож на какую-то маленькую принцессу, возможно, одну из диснеевских. А ещё он кайфует от того, как идеально я умещаюсь в его руках, и это делает меня очень улыбчивым: приятно слышать такое.       Хоть он и серьёзен по выражению лица, я знаю, что подобные замечания — искренние. И я растекаюсь в его объятиях настоящей лужицей, пока он выцеловывает какие-то рисунки на моём отвратительном плече, понятные только ему.       — Я люблю тебя, — шепчу, хихикая от особенно щекотных касаний, и стараюсь увернуться.       — Взаимно, — получаю в ответ, а после чувствую руки на своей талии и оказываюсь завален на кровать.       И ничего лишнего. Это идеально.       Возможно, мы были бы хорошей парой, если бы встретились в другое время. В другой жизни. Ёнхо очень красивый и умный, и он заботливый, хотя скрывает это за маской безразличности, но я знаю, что он не специально. Он мог бы стать потрясающим парнем, мы вместе выглядели бы отлично, не будь я таким.       Но мы те, кто мы есть.       Думаю, если бы мы по-настоящему любили друг друга, мы смогли бы стать счастливыми. Даже сейчас, не беря в расчёт мечты о другой жизни, мы могли бы помочь выйти каждому из состояния, в котором оба находимся. Только это не любовь. Одно название от неё.       Мы не можем.       Я не умею любить, но умею играть.       Ёнхо тоже.       Я привязан к нему очень сильно, и это по-прежнему не любовь. Он ко мне привязан так же, и эта связь, я знаю, она губит нас. Ёнхо не мой человек, рядом со мной он никогда не сможет стать счастливым.       — Я хочу уйти, — сказал я вчера вечером, пока Ёнхо игрался с моими волосами. Я лежал на другой его руке, и мне было очень комфортно. Я подумал, что лучше времени для разговора не найти. И, окей, то, как он посмотрел на меня... Этот взгляд. Я почувствовал себя ещё более грустным.       — Надолго? — только его голос почти не выражал никаких эмоций.       — Навсегда.       Он бы мог вылечиться. Найти кого-то другого, влюбиться, возможно, создать семью — я никогда не был лучшим вариантом для него.       Очевидно, всё это зависит от самого человека. Если бы Ёнхо смог поверить в себя, он бы сделал и не такое.       Но я услышал лишь смешок.       Мы и правда похожи.       Ёнхо не поверит. Вряд ли даже попытается, потому что он такой. Мы оба доживаем наши оставшиеся минуты, наслаждаясь друг другом, и это всё. Больше я ничего не могу.       Я устал.       Окончательно.       Я бессилен в буквальном и переносном смысле этого слова, потому что даже на такое простое движение, как поднять руку и коснутся его щеки, у меня уходит много сил.       Ёнхо видит это. И сам подставляет своё лицо в мою ладонь.       Я устал.       Сегодня нашим отношениям год. Есть целая куча вещей, о которых никто не знает. Например, мой любимый цвет — жёлтый. И мне нравятся некоторые женские штучки, типа красивого маникюра или женского белья. Иногда мы с Ёнхо ходили по магазинам и делали что-то такое, а потом у него дома было жарко, ведь речь шла именно о нижнем белье.       Я люблю кружево. Не будь я таким уродливым, оно смотрелось бы на мне элегантно.       Сегодня нашим отношениям год, и вместо того, чтобы лежать рядом с ним, в его тёплых и сильных руках, потому что мне всегда холодно, я лежу в своей ванной.       Понедельник.       И матери пока нет дома.       Я устал.       Мы будем хорошей парой с Ёнхо, если станем свободными. Я правда хочу любить его. По-настоящему любить, как люди любят друг друга, как описывают это в книгах. Я тоже хочу так. Хочу дарить Ёнхо счастье и быть счастливым сам, но я не могу быть свободным.       Он тоже.       Я хочу быть счастливым только для него, я хочу любить его. Я потратил на размышления около четырёх лет, и теперь, когда у меня уже не осталось ничего, я готов стать свободным.       Не знаю, что будет после. Но я надеюсь, что встречу его. И подарю действительно искреннюю любовь.       Хочу видеть его весёлым и радостным, хочу видеть его широкую улыбку и счастливые глаза. Хочу сам быть красивым. Ненавижу своё тело сейчас, но, уверен, если оно будет принадлежать только Ёнхо, я полюблю его. Я буду его маленькой диснеевской принцессой, и мы впервые в нашей жизни сможем стать счастливыми.       Я хочу почувствовать всё это. Потому сегодня я решился.       Я наконец-то ухожу. Далеко, как и хотел, и я знаю, что меня больше никто никогда не догонит и не найдёт.       Я сбегаю от матери и от работы, от всех проблем. От ненависти к себе, и делаю это как настоящий трус.       Я всегда был трусом, это не секрет.       Тэён звонил мне. Несколько раз, потому что я стал пропускать наши сеансы, но ни один из звонков я не поднял. Мне больше не нужна помощь, потому что я не собираюсь возвращаться сюда.       Мы договорились сделать это вместе.       И я не знаю, получится ли у Ёнхо, потому что не могу его видеть. Остаётся только предполагать, что да. В любом случае я буду ждать его.       Я лежу в ванной, но я не снял одежду. Холодная металлическая пластинка хоть и нагревается в моей ладони, приятного от неё всё равно мало.       Руки дрожат. От страха или предвкушения — без понятия.       Почему-то мне смешно.       «Я люблю тебя» приходит сообщением на мой телефон. От Ёнхо. Это странно, потому что раньше он никогда не говорил мне такого. Я улыбаюсь, печатая в ответ абсолютно такое же — вряд ли он уже увидит это. Хотя хотел сначала написать «взаимно», чтобы не рушить традицию.       Передумал.       Лезвие больно вгрызается в кожу на моей руке, красиво пуская кровь, и слёзы наворачиваются на мои глаза из-за противоречивых ощущений. Запястья слишком тонкие и бледные, и контраст, который создаёт кровь, прекрасен. Я хочу свободы.       Я помню всё. Что мне говорили, что со мной делали, что мне советовали и как мной командовали — я помню всё это. Надеюсь, эти люди своё ещё получат.       Мать скоро вернётся домой. Она не будет сразу искать меня, как и заходить в мою комнату в принципе, но рано или поздно она увидит это. Закричит, скорее всего, не из-за осознания того, что со мной стало, а из-за наличия трупа в ванной. Будет скорбеть на публике как самая настоящая актриса без награды, не более того.       Меня никто не вспомнит, потому что я никому не нужен.       А я в этот момент буду уже далеко. И очень счастлив. Я буду свободен и буду в самых сильных объятиях на этом свете.       Боль с рук не проходит, а распространяется по всему телу. Я знаю, что это ненадолго — в глазах уже двоится.       Улыбаться через слёзы сложно, через боль — ещё сложнее. Но мне же не впервой.       Радует, что это последний раз. И, кстати, искренний.       Я не умею любить, но я научусь. Я ненавижу себя, но я полюблю. Я устал, но я рожусь заново, и буду самым бодрым из всех.       Теперь я наконец-то свободен. И волен делать то, что хочу.       Я больше не кукла.       Впервые я чувствую себя живым.

Спокойной ночи, Ёнхо. Давай встретимся счастливыми?