люди

Билла бесит его новый опекун. Ему тридцать, он его дядя и строит из себя героя мирового класса — стоило его сводной сестре покинуть этот мир, как не осталось ни одного родственника, помимо него, ну что за возможность. Что за возможность показать себя со стороны «любимого» дядюшки, который готов потратить на несчастного Билли свое время, деньги и жизнь, убив все на его воспитание. Так он говорил всем необходимым людям, всем органам, всем воспитателям и так далее, тому подобное, а затем улыбался ослепительно широко — эта улыбка всегда прокатывала. Таявшая под его внимательным взглядом тетка — директор детского дома, — подписывая документы, думала совсем не о них. Даже не вчитывалась в текст, хоть и привычный, но необходимый, не смотрела, куда ставит свою подпись, и не думала вообще ни о чем, кроме его белозубой улыбки. Она плавилась, сидя напротив, и, кажется, даже забыла о том, сколько ей лет. А лет ей было не мало, около шестидесяти уже, кажется, когда либидо у нормальных людей подуспокаивается или вообще впадает в спячку до следующей жизни. Так думал тогда тринадцатилетний Билл, сидя рядом с Робертом Греем — его новым опекуном, опорой на ближайшие года и, вроде как, дядей. Правда, до этого дня они друг друга знать не знали; или может Роберт Билли и знал — мелким еще, наверное, когда сестра только родила, а юный Денбро понятия не имел, что за страшные дядечки и тетечки крутятся в его окружении. Роберт говорит, что катал его на плечах лет до пяти, что с ложечки кормил в два и менял подгузники еще до года. Правда, ему самому тогда было едва ли четырнадцать, и помнил он все это чуть более ярко, чем Билл. Почти нет, короче. Билл неспешным шагом шел за Робертом в дом и несмело оглядывался по сторонам. Он медлил не от своей непривычной для его лет долговязости, а скорее из-за того, что идти в этот пустой дом ему совсем не хотелось. Грей не обращал на него внимания. Стоило им выйти из здания детского дома, улыбка с его лица сразу же пропала — он стал больше похож на того, кем являлся. Серьезный, строгий бизнесмен с сотней людей в подчинении, двенадцати, а то и четырнадцатичасовым рабочим днем и кучей бумажек и дел. Он стал мрачным, уставшим человеком, которого маленький осиротевший Билл совсем не интересовал. До семнадцати Билла они жили почти врозь. Роберт почти не появлялся дома, а если появлялся, то только переночевать, или закрывался в своем кабинете, в который Биллу было запрещено заходить. Он не готовил подростку еду и не просил готовить самому — вместо сковородки, полной вкусной домашней еды, он оставлял на холодильнике буклет очередного ресторана с доставкой и прикреплял большим магнитом пару купюр, которых хватало на завтрак, обед и ужин, а еще поездку на такси до школы и назад. Пользоваться этими деньгами Биллу почти не приходилось. Ему хватало поесть один раз, и готовил он сам — шел в супермаркет, покупал всего по мелочи и кашеварил до завтрака, ел и ехал в школу на любимом «сильвере», который уже разваливался, но верным конем служил ему по сей день. Все оставшиеся деньги он все равно забирал, а не отдавал назад. Складывал в вырезанный в книге тайник и копил, сам не зная на что. Может, неосознанно надеялся, что однажды чем-то отплатит Роберту, но повода пока не было. Билл был ему несомненно благодарен, но детская душа требовала ласки вместо холодного «привет» раз в два дня и криво прицепленных магнитом купюр в спешке. А директору детского дома говорил, что хорошо готовит. Что-то резко изменилось в жизни их обоих, когда Биллу исполнилось семнадцать. Это был его день рождения, за окном бушевала погода — Билл всегда мечтал уехать из Мэна в поиске хорошей местности, климата и простого уюта, но хорошо понимал, что с хорошим человеком все это не будет замечаться ни в каком месте. Будь у него опора, о которой он мечтал со дня потери родителей и брата, даже темное небо за окном смогло бы вселить в него радость. Он чувствовал себя вывернутым на изнанку, будто кто-то прочитал все его мысли: и о хорошем человеке рядом, и о поиске уюта и тепла, и о том, что ему как никогда одиноко в свой день сидеть одному дома и задувать свечку на маленьком пирожном. Ни один из друзей не смог прийти — в самый разгар сезона у всех были свои дела, бросить которые они не могли ни в коем случае. Договорившись отпраздновать всем вместе в конце недели, он заперся дома, купив свечку, и засел у окна. Около пяти вечера зашумело в коридоре. Он вылез из мыслей и насторожился — Роберт не приходил домой раньше восьми, а то и одиннадцати, а шаги становились все отчетливее. Широкий каблук глухо стучал по паркету, то и дело замолкая, когда ступал на коврики, и в проходе показались чьи-то лакированные туфли. Билл обнаружил себя смотрящим вниз только тогда, когда увидел перед глазами темно-серые брюки в тонкую-тонкую белую полоску и кожаный ремень с широкой бляшкой. Это был Роберт, и в руках он держал большой торт с ягодами клубники сверху. Билл клубнику ненавидел, но все равно съел все до единой ягодки, потому что Грей захотел положить ему побольше и воткнул свечу с пирожного в одну из них. — С днем рождения, большой Билл. — тихо сказал он и широко заулыбался. Денбро в последний раз эту улыбку видел давно-давно, когда она была адресована директору дома. В непонятном состоянии Билл пребывал еще очень долго. Они поели торт, Роберт угостил его пивом и отобрал бутылку где-то на половине, как только увидел, как захмелел взгляд мальчика и порозовели щеки. Нездоровый блеск в расширенных зрачках заставил его неосознанно облизнуться, а когда он упал на его высунутый язык, Грей вдруг осмелел. Он был не готов к опеке над ребенком. Если честно, он правда смутно помнил Билла. Он не менял ему пеленки, не таскал на шее и не кормил с ложечки — все наврал. Он видел Денбро раз в жизни, когда тот за пару недель до смерти нелюбимой сестры въехал в его машину на своем разваливающемся велосипеде, а сзади смеялись с противоречивым ужасом в глазах его друзья. Он тогда даже не стал из машины вылезать — махнул Биллу рукой, чтобы тот отчаливал, и закурил — его эта ситуация ни капли не вывела, потому что таких машин он мог приобрести еще штук десять с той налички, что лежала у него в бардачке. Но пацана было грех не запомнить. Кто же знал, что тот окажется его племянником. Через время позвонил отчим, год назад похоронивший его и сестры маму. Сообщил, что сестра погибла в автокатастрофе со всей своей семьей, кроме одного сына — тот болел дома, и ему запретили выходить. Тогда Роберт удивился, как ребенок в четырнадцать лет может не осознавать смерти близких. Он скучал по брату, скучал по родителям, но не скорбел — будто не понимал, что тех больше нет и не будет в его жизни. Оно и к лучшему, подумал Роберт, не придется возиться с его соплями. Да и возиться с ним в принципе не хотелось, просто стало жалко. Он забрал его себе только из-за чего-то живого, что осталось в груди в неопределенно маленьком количестве. Выходил, вырастил, но даже не принимал в этом участие. А потом, придя домой раньше чем обычно, застал Билла за самым неприличным, что может случиться у обычного шестнадцатилетки — дрочка на чей-то образ, которого Роберту не удалось заметить, потому что сидел Билл спиной, неоднозначно водил рукой вверх-вниз и низко наклонялся над какой-то фоткой на кровати. «Рыжая подружка?» — подумал тогда Роберт, но, когда юный Денбро свалил в школу, не нашел никакой фотки рыжих девочек. Вообще ничьих фоток не нашел, если быть точным, кроме одной. Маленькая фотокарточка с изображением Роберта на фоне раритетной тачки валялась в ящике между тетрадками, глубоко запрятанная куда-то вглубь. Птенчик попался в клетку. Залетел сам, а не захлопнуть ее было бы грехом. Роберт выкинул из головы все мысли и без каких-либо сожалений потянулся через столешницу к подростку. Билл замер — Грей видел дрожь в его руках, сжимающих вилку, — и даже не попытался отпрянуть. Ему и не хотелось. Ни разу не целованный, абсолютно девственный, он знал, что привлекает таких, как Роберт — одиноких, не склонных к отношениям с женщинами и даже для себя не раскрывающих своих потаенных желаний. Билл был не по возрасту смышлёным. С возрастом он совершенно не изменился в росте — чуть меньше метра семидесяти его вполне устраивали, и все его друзья, кроме Эдди, стали выше его. Даже миниатюрная Бевви вытянулась и окрепла по сравнению с ним, Биллом Денбро, который ел один раз в день то, что сможет сварганить, и постоянно катался на велосипеде. Он принял поцелуй с готовностью и одновременно неким испугом. Роберт сразу же нетерпеливо заскользил по его губам языком, положил руку на загривок и сжал в пальцах отросшие локоны волос. По телу обоих крупной дрожью пробежались мурашки, только у Роберта они были привычными — мурашки возбуждения, небывалого удовольствия, которой он испытывал хоть и крайне редко, но бывало. Биллу было сложнее совладать с собой. Он не смог даже начать двигать губами в такт то ли от волнения, то ли от отсутствия опыта, то ли от того, что штаны сразу же стали будто бы малы в районе паха. Он крупно вздрогнул и зажмурился. Было даже чуточку стыдно. Он чувствовал себя извращенцем: целоваться с фактически незнакомцем, с которым он провел три года в одном доме, но, одновременно с тем, раздельно, и с собственным родственником — дядей! Братом матери! Но плевать ему стало так же резко, как эти мысли вообще появились в его голове. Роберт, устав, видимо, от бездействия с его стороны, остановился и отстранился. Он сел на свое место и ехидно заулыбался. Вид возбужденного, охмелевшего подростка до неправильного сильно его возбуждал. Он даже представить боялся то, что хотелось ему сделать с ним. Ему, тридцатилетнему Роберту Грею, известному во всем штате бизнесмену, с семнадцатилетним подростком-племянником, которого он сам возбудил и напоил на собственной кухне. Билл смотрел на него потерянно сквозь полуприкрытые веки. Хлопал своими невозможными длинными ресницами, шмыгал красным носом и то и дело скользил по раскрытым розовым губам языком. Те распухли от укусов, и хотелось добавить еще — до лопнувшей кожи, до воспаления, но отсутствие отдачи Роберту не нравилось. — Чего ты хочешь, Билли? — пропел он, решив действовать наверняка. Как только подросток начнет упираться, он обязательно припомнит Биллу ту фотку и то, как он был застукан, сам того не зная. — Расскажешь? Каково же было его удивление, когда Билл не стал упираться. Он молчал, но стал действовать: встал с места, обошёл обеденный стол и несмело, будто в нездоровом уме, потянул Роберта за руку. Вел он его в свою комнату, ступал уверенно и в то же время несмело — этот подросток Грея удивлял все больше и больше. Такой противоречивый, смущенный и самоуверенный, открытый и зажимающийся. Такого Роберт еще никогда не встречал. Замялся Билл уже у кровати. Встал у нее спиной к мужчине, и тот почувствовал, как сильно вспотели ладони мальчишки. Руки даже стали дрожать. Роберт наклонился ниже. Ощутимая разница в возрасте тешила извращенное сознание, худенькое тельце на фоне его широкого своим эстетичным видом подливало масла в огонь. Он толкнул Билла на кровать как есть — лицом вперед, так, что тот упал поперек кровати и еле успел опереться на согнутые руки, чтобы не влететь в покрывало лицом. Под тихий полу-крик Роберт влажно провел языком по выступающим позвонкам на шее и уткнулся носом в бритый затылок, шумно задышав. Запах молодого тела дурманил разум, а усилившаяся дрожь делала все только хуже. Билл засопротивлялся: попытался перевернуться, зацарапал ноготками покрывало и заскулил жалкое «не н-на-надо», отчего разум Роберта отключился окончательно. — Ты сам привел меня сюда, Билли. Билл зашипел кошкой. Боже, как же мучительно стыдно ему было! Он сжал ткань в тонких пальцах и тонко заскулил, когда Роберт, одной ладонью удерживая его за шею на постели, другой стал стягивать домашние штаны. Он был возбужден так сильно, что ничего, кроме красивого тела перед ним его не волновало — даже мысли о том, чтобы остановиться, у него не проскользнуло. «Что же делать?» — подумал он, но все еще продолжал. — Можно п-перевернуться, по-п-пожалуйста? — тихая слезная фраза едва ли была услышана. Роберт нехотя отстранился и перевернул Билла на спину, и тут же об этом пожалел. На него смотрели взглядом, полным смешанных эмоций: все, от ненависти и страха, до вожделения и не скрытой любви. Противоречивый мальчик становился все большей загадкой для него. — Скажи, Билли, что ты чувствуешь? — выдавил из себя Роберт. Он даже не сразу заметил, что его руки сами продолжили двигаться, строго по инерции, и уже окончательно стянули с бёдер мальчика штаны с нижним бельем, высвободив твердое возбуждение. Аккуратный небольшой член сочился естественной смазкой и чуть покачивался при каждом движении Билла. А тот не переставая крутил бедрами, пытаясь скрыться, и все закрывал лицо обеими ладонями, что-то мыча. — Громче, я тебя не слышу. — Я и н-не хочу, и хочу т-т-так сильн-но. — Роберт успел увидеть дорожки слез на его висках до того, как тот стал судорожно их стирать. — Я не сделаю тебе больно. А так хочется. Роберт целовал тонкое тело с осторожностью, так, как не делал никогда — он то лизал, то всасывал тонкую кожу, то чуть покусывал, и все пытался удержать вертлявого Билла на месте. Хватало надавить ладонью на тазовую кость, торчащую неестественно сильно, и тот сразу же успокаивался на минуту-другую. А потом по новой. И Билл молчал. Роберт так отчаянно сильно пытался выбить из него хоть какой-то звук, кроме тихих всхлипов. Он двигался все ниже и ниже, намеренно игнорировал возбуждение, даже пальцем не трогал — все пытался вытянуть из Билли хоть одно «пожалуйста», хоть маленькую просьбу. Но тот молчал, вертелся и дрожал, а звуков — никаких. Роберту это надоело быстро. Он перестал церемониться, и развел чужие коленки в стороны — Денбро стыдливо сводил ноги и выгибался, вскинув бедра вверх. Боже, как же красиво он выглядел. Тонкие кости если не рвали кожу, то натягивали ее до предела — Грей проводил по ней пальцами и чуть давил, заставляя Билл чувственно всхлипнуть в очередной раз и попытаться уйти от прикосновения. Он все пытался оставить больше следов, кусал, не переставая, и сильно давил на кожу пальцами. Красные следы на шрамированных веселым детством белых коленках выглядели до того эстетично, что Роберт не мог удержаться, облизывая их. Боже, он же совсем еще ребенок. И плевать. — Скажи хоть что-то, Билли. Привычное молчание в ответ, и Роберт снова раздвигает его ноги в стороны, чувствуя сопротивление. Билл все еще закрывает лицо руками, оставив снаружи только рот, чтобы шумно вдыхать воздух и выпускать его со свистом в те моменты, когда на кожу приходится очередной укус. Роберт оглаживает внутреннюю сторону бедра, большими пальцами давит около паха и чувствует, как сладко трясутся бедра мальчишки. Собственный член болезненно ноет и требует разрядки, но он упорно это игнорирует, даже ширинку не расстегивает — обещает себе этого не делать, чтобы оставить хоть каплю человечности при себе. Однако, как только изо рта Билла вырывается первый постыдный стон, тормоза практически срывает: он накрывает влажную головку ртом и с легкостью заглатывает до основания — у Билла, мелкого ещё подростка, член пока совсем небольшой, аккуратный, и до того чувствительный. Билл кончает с первым же движением, стонет громко и перестает стирать влажные дорожки слез с висков и со щек. Этим занимается Роберт. Боже, как же разбито выглядит этот ребенок в его руках. Заплаканный, возбужденный, он смотрит вдруг неожиданно доверчиво, за прикрытыми веками прячет ту надежду, про которую неустанно думает перед сном — ту, в которой у них все, наконец хорошо. В которой он не одинок. Роберт ненавидит, когда его не ублажают, а он — да. Он ненавидит, когда в сексе есть чувства — должна быть одна чувствительность, возбуждение и желание удовлетворить партнера, но не чувства. Роберт ненавидит плачущих, ненавидит детей и подростков, ненавидит свою сестру, которая угробила свою семью, когда вышла замуж за наркомана и позволила ему под кайфом сесть за руль. Он также должен ненавидеть и их отпрыска, которого в жизни никогда не видел, а когда встретил, забыл о его существовании. Так почему же, спустя два года, он лежит в кровати этого подростка в собственном доме, обнимает того нежно, накрывает одеялом и совсем не заботится о том, как же чертовски сильно он хотел кончить всего пять минут назад. Желание не прошло, приласкать Билла почему-то захотелось сильнее. Мучительно стыдно было, определенно, им обоим.