«Занавесочная история»

      — Влас… — протянул я, сжимая себя.       Влас, подперев подбородок, смотрел без заинтересованности и, наверное, думал вернуться к рисованию, которым занимался до того, как я начал мастурбировать.       Когда я переехал, он сказал, чтобы я «дрочил» перед ним. Всегда. Сам он редко это делает. Очень редко. Я был одним, кто хотел, и за это мне было стыдно. Будто больше я ничего не хочу. Отчасти – так. Я больше ничего и не делаю, и больше ничем не живу.       Я бросил работу и мать.       Я полностью отдал себя Власу и, чтобы никого не подводить в «нормальной жизни», заранее исключил себя: с работы уволился, от телефона и банковских карт избавился, матери оставил часть сбережений с запиской, что нашёл работу вахтовым методом и вернусь нескоро. Так Влас может делать со мной всё, что захочет и когда вздумается.       Пока что он вырезал четыре «кусочка» и отрезал мизинцы на руках. Мастурбировать это не мешало.       Я откинул голову. Влас ещё смотрел на меня, хотя ему было скучно. Ничего нового я не сделаю, он не увидит, но почему-то, время от времени, вглядывается очень пристально. Будто может что-то измениться. Но я-то знаю, я не изменюсь. Я нахожусь в той форме, которой больше всего подхожу и которой наслаждаюсь.       Может быть, иногда он мастурбирует со мной из-за того, что я делаю что-то «другое». И ему это нравится. Словно я подталкиваю его.       Мысль мне льстит. Я могу склонить Власа к тому, о чём он не задумывается по собственной воле, хотя это никогда не отталкивает его мысли. Я сижу рядом и трогаю себя, а Влас рисует. Создаётся впечатление, что ничего необычного не происходит.       Для него это обычно. Для меня уже тоже.       — Хочу заняться с тобой сексом.       Он никогда не соглашался. И, стоит полагать, не согласится. Он этого не хочет. Он не испытывает сексуального влечения. Его будто нет.       Мне кажется, оно перешло в рисование и убийства. И поедание человечины. Такое могло произойти. Это всё требует затраты энергии, поэтому на «секс» не остаётся. Или секс не приносит такого удовольствия, как рисование и убийства. Если Влас им когда-нибудь занимался.       Я уверен, что нет. У него не было времени. Правда, и меня в его жизни не было долго. Возможно, перед тем как убить, он успел им заняться. Но я не верю. Не похоже на Власа, не подходит его характеру и привычкам.       В комнате глухо, поэтому мои вздохи и хлюпающая смазка звучали громко. Не представляю, как они не отвлекают Власа, когда он рисует. Я не мог сосредоточиться и закончить.       — Влас, — я хотел попросить уйти в ванную. — Хочу тебя. — Мысли путались, и я мог сказать любую из них.       Его взгляд выражал одно «понятно». Это он уже слышал, уже знал, если слушал. Мог и не слушать. Я до сих пор не понимаю, в какие моменты он слушает и слышит, а в какие – делает вид. Или он всегда слышит, но не всегда подаёт вид.       — Что ты хочешь со мной сделать?       Я не понял вопрос. «Хочу заняться с тобой сексом», – так и говорил мой взгляд, так и я всегда говорил.       — Опиши действия, — он до ужаса терпелив. Значит, мне надо постараться.       Я закрыл глаза, чтобы вспомнить, каким представлял себе Власа, что делал с ним, когда его не было рядом, что возбуждало сильнее всего в этих образах.       — Хочу раздеть тебя. Увидеть голым. — Полностью обнажённым: его выпирающие ключицы и рёбра, углубления между ними, соски, плоский живот, пупок, паховые волосы, рассмотреть родинки, вены, если есть, шрамы. — Снять футболку. И трусы. Трогать тебя. — Мои ладони на его ягодицах. Гладят, сжимают. Пальцы скользят между ними. — Чтобы тебе было приятно. Целовать. — Я открыл глаза. — Всего тебя. — Я даже не знал, с чего хотел начать. — Губы, щёки, уши, под челюстью, горло, грудь…       — Ты бы отсосал мне?       — Если бы ты попросил, то да, — я не умею, но попытался бы.       — М-м, — Власа это словно удивило. — И зад бы вылизал?       — Да.       Раз сказал «всего», значит, ничего нельзя исключать. К тому же я знаю, Влас не позволит такого. Ему это не нужно.       — Что дальше?       — Я бы… подготовил тебя. Растянул. — Мои пальцы проникают в него и двигаются, он реагирует на прикосновения и насаживается сам. Вздыхает как я, когда мастурбирую, и стонет, напрягается и расслабляется. В нём влажно от смазки и тепло. Мне становится жарко от нереалистичных фантазий. — И вставил. И двигался медленно… Чтобы всё запомнить.       — Что запомнить?       — Как ты ведёшь себя, — я улыбнулся, не разбирая, что испытываю: стыд или наслаждение. — Как тебе нравится больше, на что реагируешь, как надо двигаться, как лучше двигаться. Как ты выглядишь. Дышишь. — Я бы хотел, чтобы Влас называл меня по имени. — Стонешь. Как тебе хорошо.       Это всё, на что меня хватило.       В голове выглядит иначе.       — Извини, — я согнулся над столом. Подумал, что Влас может воткнуть карандаш в голову. Это бы уже случилось, если бы он рисовал. — Я бы хотел трогать тебя, сжимать, везде, — я мог говорить о чём угодно, но о таком же количестве умалчивал, — лизать. Как… как животное. — Я посмотрел на Власа. Ниже падать некуда. Я всегда этого хотел. — Сношаться, без остановки. Весь день, пока не отключусь.       — Ты трахался?       До меня дошло, что-то не так. И оно не даёт закончить.       — Да. Но давно.       — Было мерзко? — Вопросы.       Когда понял, то кончил. Сам не заметил. Это случилось отсрочено, и в паху тупо заныло.       Влас спрашивал меня. Интересовался. Он предпочитал этого не делать. Зачем ему?       — Нет. Не мерзко… Извини, я сейчас вытру.       Я взял салфетки и вытер сперму со стенки стола. Если бы её не было, я попал бы на Власа. Он бы не одобрил.       — Было хорошо. — Правда, о Власе я тогда не думал. — А ты?.. — я сбился, а Влас подумал, что я спрашиваю в ответ.       — Нет. Мерзко же.       — Правда?       Всё-таки «неинтересно» и «мерзко» не стоят рядом.       — Не понимаю, почему тебя это заводит.       Не ожидал, что Влас будет сравнивать меня с собой.       — А когда мы… вместе мастурбировали, тебе тоже было мерзко?       Влас задумался. Последний раз был месяц назад.       — В какой-то момент. — Я этого даже не почувствовал. — Когда ты был слишком близко. И под рукой ничего не было.       — То есть… если бы что-то было под рукой, тебе было бы не так мерзко?       Влас опять посмотрел на меня, как на полоумного. Будто не вижу очевидного.       — Я бы засадил в тебя это. — Теперь понятно. — Я не понимаю почему. В первый раз было по-другому. Взяло же. — Влас прокрутился на стуле. — Понравилось. И ты был рядом.       Я помню, что в первый раз Влас был наряжён. Он хотел, но при этом, чтобы возбудить его, понадобилось время. Намного больше, чем требовалось мне. Я подумал, что это связано с особенностями его тела. У каждого это происходит по-разному. Но, я вспомнил следующие разы, лучше не становилось и время не сокращалось. Наоборот, оно увеличивалось. А моё желание быть ближе к Власу не приветствовалось: надо держать дистанцию, иначе ему будет некомфортно. То, наверное, был единственный раз, когда Влас не оттолкнул, не сказал убраться, а притянул к себе.       Похоже, тогда он был действительно взбудоражен, но потом этого не случилось. И поэтому, когда я был слишком близко, ему было «мерзко».       — Хочешь повторить? Первый раз? — я уточнил.       — Да. Но не выходит. — Влас не был разочарован.       — А о чём ты думаешь, когда настраиваешься?       Влас улыбнулся. Насмешливо.       — Всегда так говоришь, — ему было весело. Я понимал, что он смеётся надо мной, но это не задевало. Такой был Влас.       — Могу не говорить.       — Тогда какой смысл?       — Не знаю, — я и сам улыбнулся.       «Тогда какой смысл в том, что Серёжа говорит не как Серёжа?».       — Так… о чём думаешь?       — О том, как ты дрочил и обкончал мои рисунки.       Даже удивиться не могу.       — Всё?       Это было всё.       Влас вспоминал, как я признался ему, потому что это «взяло». Но после не сработало.       — И о чём ты думаешь? — спросил Влас, продолжив рисовать.       — О том, с чем это может быть связано. — Он кивнул. — Я мало об этом знаю, — вообще не знаю, — но единственное, что приходит на ум, – это отсутствие опыта. Но оно не слишком подходит. Кажется, тебе вообще противен секс.       Влас посмотрел на меня. Без одобрения или недовольства.       — Поэтому я не понимаю, почему ты на нём помешан.       — А почему тебе нравится рисовать?       Сравнение кривое, но примерно о том же.       Влас не хочет с этим соглашаться, я знаю, но он примеряется, потому что сам не скажет, почему «нравится».       Потому что становится хорошо. Потому что это получается. Потому что он занимался этим слишком долго, чтобы оставить. Потому что мир и ненужные мысли уходят из зоны видимого.

***

      — Кажется, я понял, — сказал утром Влас.       — Понял что?       — Почему не выходит.       Влас размышлял об этом, я удивлён. Похоже, его это волновало. Или настолько хотелось ощутить то возбуждение, что не получалось не думать.       Это впервые: Влас ничего не приносит в свою жизнь, и вдруг захотел.       Я сглотнул. Стало неспокойно.       — Скажешь почему?       — Сначала проверю.       Проверить он решил после завтрака и после того, как я отдышался свежим воздухом за окном, прогоняя запах мяса. Влас с удовольствием наблюдал за мной. Будто мы только шутим и приготовленное мясо всего лишь мясо.       — Сделай со мной то, о чём говорил вчера.       Я стоял перед Власом и опять не понимал, почему он говорит такие вещи. Как я могу с ним что-то сделать?       Я посмотрел на кровать, за его спину.       — А где то, что ты засадишь в меня?       Если меня проткнёт нож, я хочу знать об этом. Будет больно, однозначно, но мне намного спокойнее, если я знаю, что примерно произойдёт, когда я перейду границу.       — Я тебя ударю.       — Э, ладно, — если у Власа была возможность использовать предмет (нож, ножницы, карандаши), он использовал его вместо того, чтобы использовать руки или ноги. Так дольше убивать. — А что сделать?       Влас похолодел. Я задаю тупые и неуместные вопросы, ответы на которые уже озвучены. «О чём я говорил вчера». Но я о многом вчера говорил. Значат ли его слова, что я могу сделать что угодно из перечисленного? Если успею. Дальше я не смогу зайти, но дольше обычного – определённо.       Трогать его, целовать, обнимать. Чувствовать тело, запах. Слышать дыхание. Быть так близко, что смогу рассмотреть кожу, морщинки, рисунок радужки.       Я подошёл вплотную, и Влас напрягся. Так было и в прошлые разы. Это заметно, если обращать внимание на шею и плечи. Влас смотрел не на меня – в стену. На ней ничего не было. Но и Влас смотрел не потому, что хотел. Кажется, так он отвлекал себя от моего присутствия в своём пространстве.       Я задержал дыхание и не сразу решился. Долго выбирал, что могу и хочу сделать. Я не буду удовлетворён обрывком, но даже он – огромный для меня шаг.       Я поцеловал Власа в щёку, и напряжение усилилось. Он сделал вздох и замер. Я продолжил, касаясь губами и вдыхая запах, которого почему-то не ощущал. Ни запаха еды, ни мыла. Я снова вдохнул, стараясь почувствовать, и положил руки на талию.       Влас не вздрогнул, но напряжение настолько крепко обхватило его, что превратило в медную статую: твёрдую и холодную, которую не превратить обратно в человека лаской и нежностью.       Я лизнул завиток уха, обхватил губами мочку, залез под футболку и коснулся рёбер пальцами, после чего Влас ударил по лицу. Резко. Кулаком.       Было больно. Рука, для его некрупного тела, удивительно тяжёлая.       — Понятно, — сказал он, но самому себе, потому что мой вопрос он проигнорировал. — Иди отсюда.       Мне осталось только подчиниться.       Когда я вышел, Влас закрыл дверь. Весь день он не выходил из комнаты.

***

      Утром дверь была открыта, и я зашёл.       Вокруг Власа валялась порванная бумага. Я посмотрел на стол: стопка с рисунками на углу. Значит, эти новые? Или просто неиспользованная бумага?       — Убрать? — спросил я, вглядываясь в кусочки.       Чёрные, белые, красные, коричневые. Некоторые изрисованы.       — Не трогай, — приказал Влас.       Я сел рядом. Стол был исчерчен. На крае лежала стружка, кусочки грифеля и истёртые до основания карандаши. Пять штук.       — Бумага кончилась.       — Я куплю новую. Какую надо?       Влас закатил глаза. Достал клетчатый лист, карандаш и написал. У него был кривой почерк, и карандаш он держал неправильно, и наклонялся к столу, будто у него проблемы со зрением.       В каких-то вещах Влас остался старым Власом. Тем, который ещё был серым и никого не привлекал, кроме меня.       — Ты всю ночь этим занимался?       Ещё раз осмотрев пол, я заметил, что на бумажках видны не штрихи, а попытка что-то зарисовать. Почти такое же было на столе.       — Да. Рисовал, но думал о гондоне, и он всё портил. — И поэтому Влас раз за разом перечёркивал рисунки и рвал их, пока не закончилась бумага.       — О ком ты думал? — кем может быть этот «гондон», если он так повлиял на Власа?       Это… невозможно. Ведь Власа люди не интересуют, и он ни с кем не контактирует, кроме меня, так кто может привести его в такое состояние? Кто может так влиять на него? И почему о нём я ничего не знаю?       — Ты его видел, — Влас улыбнулся. Напряжённо и хищно. Кажется, если бы этот «гондон» был перед ним, он бы не задумываясь убил его.       Иногда я забываю, что об убийствах Влас и не задумывается. Но здесь – как бы особый случай. По-особенному не раздумывал и убил.       — Когда? Это кто-то со школы?       Влас рассмеялся. Надрывно и громко.       — Ты идиот.       Этим и были обоснованы все его «не-ответы» и «взгляды». По сравнению с ним, я ничего не понимал и ничего не знал. И Власа это действительно веселило. Он долго смеялся.       — Помнишь, когда я первый раз показал тебе башку?       Половину головы. Доказательство правды.       — Это был гондон.       — С ним были личные счёты? — я повторил слова Власа. И вспомнил, каким горячим он был тогда. Вчера же он был ледяным и, теперь я понимаю, испуганным.       Мне сложно представить, чтобы Влас чего-то боялся, но ничем другим, если подумать, его реакция быть не могла.       — Поэтому не получится, как в первый раз.       Я не спросил почему. Влас не собирался рассказывать. Он считал, что меня это не касалось. И он считал меня идиотом.       А ещё он сказал достаточно, чтобы я сам всё понял.       Лучше бы я был идиотом и ничего не понимал.       — Значит, мне не надо перед тобой мастурбировать? — не то чтобы я был против… В прошлом я бы обругал себя с головы до ног за такие мысли, но сейчас я позволял себе так думать.       — Сам решай.       Могу мастурбировать, могу только смотреть. Теперь Власа это не касается. Теперь я Власа больше не касаюсь.       — Но получится кое-что другое. Хочешь проверить? — Влас сиял.       Сиял так, словно «гондон» с личными счётами уже выветрился из головы, и намекал, если откажусь, то упущу кое-что значимое.       — Убьёшь меня?       — После, — я не сомневался.       Влас сел напротив, переезжая на стуле обрывки бумаги. Между нами было меньше шага, и я не представлял, что может случиться, что мог придумать Влас. Он пристально с улыбкой смотрел на меня, а я на него. И, кажется, он этого добивался: привлёк моё внимание, чтобы потом удивить. У него получилось.       Тело обдало жаром.       — П-подожди. — Я хотел схватить его ногу, когда пальцы прижались к члену, но остановился.       Влас давил и напирал, сжимал и разжимал пальцы.       — Тебе не нравится?       — Нравится, — сознался я.       Нравятся его прикосновения и это издевательство. Нравится, как он может не думать обо мне и делать всё, чтобы привлечь моё внимание. Нравится, что я ничего не значу для него и в каком-то смысле для него я один.       Его стопа двигалась в темпе и была тёплой. Тёрла и иногда давила на низ живота.       Если бы Влас использовал руки, я бы не кончил так быстро.

***

      У меня кружилась голова, пока я был в магазине. То ли из-за Власа, то ли от изобилия товаров и неспособности найти необходимое без помощи консультанта. Как закупился, взял перерыв. Купил кофе и с высоты смотрел на людей. Их было много. И они были обычными.       Глупо отрицать, что я не один из них. Теперь я с Власом. А быть с Власом, всё равно что находиться в другой реальности. Нормальный человек такого бы не захотел. Он бы отбивался и убегал, не позволял резать себя и отрезать «кусочки», не смотрел бы спокойно на свои руки. Как кассир в магазине, он бы уставился на мизинцы, которых нет, и пришёл в ужас от того, что такое произошло.       Пару лет назад я был в ужасе. Теперь это чувство отупело. Кажется, некоторые чувства действительно потеряли свою силу, чтобы я смог быть с Власом. Ведь для того, чтобы быть с ним, надо быть хоть немного ненормальным.       Разговоры о моей смерти, о том, что ест Влас, о том, как я отношусь к боли – всё это большое примирение. Иногда я вспоминаю, как было тошно и страшно, как меня воротило от мыслей и слов Власа, как я только мечтал и цеплялся за его образ, и удивляюсь: «А ведь было такое». Сейчас уже нет. Сейчас это – привычные мелочи, без которых нынешнюю жизнь не представить.       Я понял, что улыбаюсь.