Спасение

Он не говорит. Поначалу даже не смотрит, словно стыдясь. Или ненавидя? Рене не может поймать бурю его чувств в фокус, не может ухватиться за перья вороньего хвоста, ускользающего из её пальцев из раза в раз. Но, в конце концов, Рене не привыкать к сложностям: доказательство выцветает шрамом под рёбрами от лезвия. Её личный чёрт не всегда милосерден и иногда — слишком молниеносен в своей ярости. Тут превзойти может разве что первый из тёмных да пернатых, что должно вызывать трепет, но Рене ощущает жалость и глухое раздражение. Возможно, его стоило бы замолить, как грех, побуждающий на другие, тёмные поступки. В ином случае Рене предпочла бы вспомнить, вырыть тщательно похороненное. Найти саму себя в оцинкованном гробу памяти и вновь почувствовать тяжесть ножей в руках. Но сталь согрета теплом Эндрю, на личном кладбище его шрамов, под плотными повязками, — мнимая безопасность для тех, на кого у «милашки Рене» не хватает доброты. Возлюби врага своего? Рико не был врагом. Только искалеченным вседозволенностью мальчишкой, предпочитающим ломать людей вместо игрушек. Рене старательно давит в себе тихую ненависть, повторяя свои молитвы. Только она копошится змеиными кольцами каждый раз, когда Рене приходит в квартиру Эбби. И видит Жана — его тень, сгорбленную на кровати, в бессмысленности уставившегося в никуда. Жана, отворачивающегося к стенке и прячущего свою сломанность, как величайший позор, — она сквозит в рдеющих ссадинах и иссиня-чёрных синяках; в медленно заживающих разрывах мышц и закрытых переломах. — Можно я обработаю? — Рене спрашивает, не особо надеясь на ответ. Она сбивается со счёта дней, сколько Жан борется с самим собой и тем стокгольмским синдромом, который ему тщательно вбивали в голову год за годом, пока не раскроили череп. Жан долго молчит, но слова транслируются бегущей строкой. Рене хватает рваного дёрганья подбородком, чтобы закрыть за собой дверь и подсесть ближе. В комнате пахнет лекарствами и немного — апельсинами. Рене не видит цитрусов рядом и вдыхает чуть глубже. Она говорит много: о погоде, о команде и тренировках, о донатах с вишнёвой помадкой и фильме, который накануне смотрела вместе с Эл. Её пальцы порхают над кожей Жана, смазывая синяки на руках. Он на неё смотрит, и спустя долгие минуты взгляд становится осмысленным. Ей совсем необязательно слышать ответы — хватает того, что Жан слушает и отвлекается от каркающих ему на ухо демонов. Даже если голос Рене звучит белым шумом. Руки не сбиваются в мелкую дрожь, когда она тянется к его лицу. Не касаясь, Рене обводит острую скулу, ощущая почти что вибрацию под огрубевшими кончиками пальцев. Никакой уход не спасает руки от жёстких тренировок. Что уж там говорить о перчатках. Жан смотрит на неё и снова — сквозь. Взлохмаченный, в тёмном свитере с вытянутыми рукавами, которые тщательно натягивает по самые пальцы, пряча зримость своих внутренних увечий. Совсем не тот щегол-ворон на банкетах. Скорее, отголосок того света, что загорался в груди Рене при звуке пришедшего смс, заставляющего улыбаться и отставать от перебрасывающихся колкостями Эндрю и Нейла; вырывающего нить разговора с Эл и Дэн, чтобы потом осторожно переспрашивать, пряча лезущую на лицо улыбку. Яркую, неконтролируемую. Рене чувствует, как внутри неё трепещет птица, и отнюдь не ворон, запятнанный грехами страшнее всего того, что творил каждый из отбросов-лисов. Жан размыкает губы, нервно проходясь по ним языком. Опускает взгляд. Рене не решается его коснуться — не так, не безмолвно и не без разрешения. Но все слова кажутся такими пустыми, полными лживых обещаний. Рене догадывается, что в жизни Жана Моро их было слишком много. Прежде всего, данных самому себе. Она тщательно ищет слова, разглядывая его лицо, родинку на шее и выглядывающую над воротом ключицу. — Он больше не заберёт тебя. Жан каменеет. Рене ощущает бедром, упирающимся в его колено, как он замирает весь, будто перед ударом. И почему-то становится очень сложно смотреть ему в лицо. Рене не ангел — у пернатых святых не бывает таких грязных крыльев, но ей очень хочется Жана спасти. — Он тебя не тронет, — повторяет тихо-тихо, как тайну, разделённую на них двоих. — Всё закончилось. Правильнее было бы взять его за руку. Попытаться обнять или погладить по плечу — Рене знает много вербальных способов, но не решается лезть так глубоко. Острые края её изломанности столкнутся с его, и они точно друг друга ранят. Часы на стене тикают излишне громко и медленно, издеваясь. Рене чудится, что время попадает в какой-то студень, теряя свою прыть. Там, где часы летят со скоростью вспыхивающего света, минуты — длятся годами. Жан сглатывает и, наконец, поднимает на неё глаза. — Я так давно мечтал об этом, — голос хрипит, почти срывается. У Рене всё сжимается внутри пружиной. — Я так мечтал сбежать, Рене. За фразой кроется острое «но», и она чувствует этот страх, что двери вот-вот распахнутся и в них войдёт Рико. Личный демон и палач. Рене подавляет желание сжать кулаки и корит себя за внутреннюю агрессию. Это неправильно — и кажется, что крест жжёт кожу под просторной футболкой. — Мне совсем не верится, что это могло закончиться, — добавляет Жан совсем глухо. Снова отворачивается, прячась. Рене по пальцам мажет холодом. — Но всё действительно закончилось, Жан. Эта дверь закрыта. Он вдыхает со свистом. Кусает нижнюю губу — точно до крови, и надо бы раздобыть салфеток, но у Рене только туба с мазью и желание подхватить его до падения. — Знаешь, — Жан смежает веки, и у него совсем по-девчачьи подрагивают ресницы, — меня же продали, как какую-то вещь. Как комнатный цветок или пиджак с вешалки. Я был даже не призом, а лишь долгом. У него не дрожит голос, не ломается. Мёртвое плато давно принятой истины. — И Рико... Рико не уставал мне напоминать об этом. Показывать, что долг не уплачен. А если я вёл себя, по его мнению, плохо, он... — Жан переводит дух. — Он прямо говорил, что может убить мою семью. Убить меня. Хотя за их поступок я не должен был быть против, так ведь? Рене молчит. Лишь аккуратно опускает руку на чужую шею, с бьющимся в ладонь пульсом. Слишком ровно. — Ведь я не был даже рабом. Не человеком, а вещью, понимаешь? — он переводит взгляд и колко усмехается. Горько и иссушено, когда не осталось иной боли, кроме той, глубокой, что царапает неустанно. — Даже не самой лучшей игрушкой Рико. Его пальцы срываются на речитатив дрожи, когда Жан дотрагивается до своей скулы. Ободранная кожа сменилась наросшей коркой. Тройка с другой стороны чернеет насмешливо, непоколебимо в своей власти. Рене сглатывает ком злости и поджимает губы. — Я не могу поверить, что у меня есть выход, — шепчет Жан. Рене же слышит гораздо большее за этими словами. Всю жизнь проведший с удавкой на шее, он боится сделать первый вдох. — Позволь мне помочь тебе, — ответ такой же тихий, будто бы в страхе спугнуть этот момент откровенности — чужой выставленной наголо агонии. Едва ли Жан заговорит об этом с Кевином. Рене знает, что он не сможет разомкнуть губ. Жан качает головой. — Я не заслуживаю тебя. В словах нет надменности или желания себя принизить — одна опустошённость. Рико приложил так много сил, чтобы выбить всё живое из-под этой светлой кожи, вытравить все искры из глаз. Рене не хочет, но ненавидит. Только ненависть и презрение не проступают в ней ожесточённостью — лишь больше смягчается взгляд. — Верно, ведь ты заслуживаешь всего самого хорошего, Жан. Но пока оно грядёт, я буду рядом. Он внимательно смотрит на неё. Уголки губ вздрагивают едва, и у Рене внутри снова начинает трепетать та самая птица. — Большего и не нужно, — говорит Жан. Рене улыбается, когда он прижимается щекой к её ладони.