Крылья ангелов

Для середины осени день выдался жарким. Если бы не стылый холод, которым тянуло от земли, не успевшей просохнуть после недавних ливней, впору подумать, что еще конец лета. «Нет бы такой погоде случиться пару дней назад...» Мач, запрокинув голову, всматривался в небо с редкими барашками облаков. «Должно быть, такие же белые-белые крылья у ангелов», — мелькнула мысль, и он зашептал себе под нос молитву. Не то чтобы и впрямь верил, будто его услышат, просто смотреть на небо и представлять себе парящих где-то там ангелов было легче, чем пялиться на запертую дверь. Отловленный соседский мальчишка сообщил, что Матильда вернется не ранее чем через седмицу. Подалась навестить дочку, которая по весне вышла замуж и перебралась к мужу аж под Лестер. Оно-то, конечно, для Розы хорошо, в Лестере всяко поспокойнее, чем в Ноттингеме, а уж при том, как временами Вейзи на Матильду поглядывал, и подавно. Но сейчас Мач стоял перед домом знахарки, смотрел на небо и не знал, куда бежать и что делать, кроме как молиться и надеяться на чудо Господне. Робина подстрелили третьего дня, когда он уводил за собой погоню, чтобы остальные успели скрыться. И не сказать, что рана была опасной, Мач видел куда хуже. Только в тот день разверзлись все хляби небесные, а стражники, даже упустив разбойников, еще долго обшаривали овражки. В лагерь Робин вернулся к ночи, промокший, чуть ли не синий от холода, зуб на зуб не попадал. Джак тщательно промыла и перевязала ему раненое плечо, Мач жарко протопил хижину, и все равно лихоманка до него добралась. Травяные отвары не помогали — Робин полыхал как печка, хрипло бормотал что-то бессвязное. Ехать в Ноттингем за тамошним лекарем — зря время терять. Ладно бы просто крутился при замке и числился добрым знакомым шерифа — с этим разобраться несложно, похитить, и вся недолга, — доверия ему и как лекарю не было. Матильда поминала его все больше богохульно, честила лучшим другом гробовщика, а уж в ее словах сомнений не возникало. Недаром к ней обращались равно крестьяне и лорды, и даже Вейзи предпочел забыть про свою неудачную попытку объявить ее ведьмой. А других Мач не знал, да и никто из разбойников тоже. Раны он мог и сам перевязать, с мелкими болячками обычно справлялась Джак. К несчастью, она, хоть кое-что и умела, не была ни лекарем, ни травницей. И сейчас делала, что могла, отводила глаза и тихо вздыхала: «Все в воле Аллаха». От этого Мачу становилось зябко и сразу вспоминалась Святая земля: раскаленные пески, колючий ветер и высушенный как старый кожаный ремень сарацинский целитель, который тоже так говорил, качая головой. Мач по сей день поминал старого магометанина в молитвах, после такого он и за черта молился бы. Его — и короля Ричарда, невесть откуда притащившего этого сарацина, когда уже казалось, что надежды больше нет. Тогда Мач выходил из шатра, так же бездумно пялился в небо — слишком страшно было неотрывно смотреть в бледное, заострившееся, с пятнами лихорадочного румянца на щеках лицо Робина и слушать его горячечный бред — и гнал от себя горькие мысли, что это конец. Он видел, как умирали от ран в этих проклятых песках. Здесь погибнуть сразу зачастую было благом. Один взмах клинка или коротко свистнувшая стрела — плеснуло алым, и все. Крови и смерти как таковой Мач давно не боялся. Чего бояться, когда день за днем прикрываешь хозяина в бою, видишь, как его шамшир сносит чью-то голову, тут же сам вонзаешь меч в брюхо врагу, и петли кишок вываливаются едва ли тебе не на руки? А рядом скалит зубы отсеченная смуглая голова... Оставался один страх — который заставлял молить Пречистую, что если уж суждено умереть, то пусть смерть будет быстрой. Лишь бы не антонов огонь, что пожирал неудачников подобно Молоху, превращая их в почерневшие и визжащие от боли куски гниющей плоти. От мысли, что так будет с Робином, до судорог скручивало внутренности и хотелось выть. Мач стискивал зубы и возвращался в шатер, менял повязки, с ужасом глядя на багровые воспаленные края раны, бесконечно промывал, стирал полосы ткани, жег добытые у какого-то торговца благовония (тот на ломаном франкском клялся, что целебные), лишь бы не допустить жуткой вони заживо разлагающегося тела. Пока он не чуял запаха смерти от Робина, казалось, что все не так плохо. Мач считал, что этот страх остался в песках Акры, и не думал, что ему вновь придется так бояться. Но Робин сгорал, как лучина, и уже не имело значения, что за порогом хижины ласково шумит лес, а не плывет маревом раскаленный палестинский воздух, и пахнет свежестью и листвой, а не военным лагерем со всеми его ароматами: от немытого тела и конского пота до сладковато-тошнотворных миазмов крови и гноя. Вот только здесь не было старого сарацина, а Матильда... Матильда уехала. — Что встал, деревенщина? — из безысходных размышлений Мача выдернул рык над самым ухом. Он поднял глаза и обомлел. Над ним возвышался Гисборн, едва не сбивший его лошадью. Оскаленная морда известного на все графство «сатаны» (иначе любимого жеребца сэра Гая в Ноттингеме и не величали) почти упиралась Мачу в плечо. — Так я того... к Матильде, — Мач бы попятился, да некуда, за спиной забор. — Нет этой вашей ведьмы, — буркнул Гисборн, словно и не узнал его вовсе, а принял за кого-то из крестьян. Хотя не мог не признать, ведь они не раз сталкивались лицом к лицу. — Пошел вон, нечего тут околачиваться. — Как скажете, сэр Гай, — Мач поклонился, мало ли, может, и вправду не признал, и двинулся вдоль забора к тропочке, ведущей за околицу. — А ну постой! — оклик в спину догнал Мача на третьем шаге. — Если сильно надо, так ты в Ноттингем иди. Найдешь лавку Йозефа-аптекаря, скажешь, что от меня, — он поможет. Все понял? — Понял, — кивнул Мач. — Спасибо, сэр Гай! И снова поклонился, на этот раз искренне, от души. — Раз понял, то чего встал? Пошел, живо! — рявкнул Гисборн и пришпорил коня, высылая его с места в галоп. Мач взглянул ему вслед, быстро перекрестил и тоже сорвался с места. В небе по-прежнему плыли белые барашки облаков, но ангельские лики Мачу там уже не виделись. В голове упорно крутилось, что у ангелов бывают и черные крылья. И что он непременно найдет слова и поговорит с этими двумя.