Одиночество

      Война - то, чего не пожелаешь даже врагу. Война - место, где любой человек может стать волком другому, теряя человечность. Стираются границы между добром и злом, хорошим и плохим, мораль и принципы плавно отходят на задний план, остаются лишь эмоции.       На войне люди привыкают к тому, что происходит вокруг. Когда ты шугаешься от каждого лишнего шороха, когда ты живёшь, понимая, что в любой момент в твой полуразрушенный дом могут прийти люди с оружием и безжалостно убить всех вас. Ты привыкаешь к ужасному, привыкаешь жить в страхе, и именно в этот момент ты понимаешь, что готов отдать всё, лишь бы тебе вернули твою мирную, спокойную жизнь, какой она была раньше. До войны.       Особенно плохо, когда война гражданская. Это значит, что в государстве неспокойно, что разногласия достигли точки невозврата, что люди уже не в силах решить всё мирным путём. И, пока фигуры оппозиции едят фигуры власти, вся шахматная доска города страдает вместе с гражданским населением.       Мне стало дурно. По голове словно стукнули чем-то тяжёлым, а колющая боль в области желудка не утихала уже который день.       С начала войны мы держались очень даже хорошо. Дом был небольшой, и из живых жителей остались только трое - я, Арика и Борис. Было сложно привыкать к новому распорядку дня, но со временем мы привыкли и к нему. Двое оставались дома - один спал, второй охранял наш дом от названных гостей, а третий шёл на разведку и добывал припасы.       Боре было лет под сорок, он был чуть постарше меня. Тоже с тёмными волосами, с густой бородой, коренастый мужчина высокого роста. Оптимистичный, общительный, добрый, он всегда умел нас подбодрить. Курил часто: в лучшие моменты нашего существования во время войны без сигареты я его не видел. Он дымил как паровоз, обгоняя даже меня. Хороший был Боря.       Арика же - маленькая, низенькая девушка, меньше тридцати лет отроду. Отменная воровка, большую часть вещей в наш дом принесла именно она. Не считала она воровство чем-то зазорным: постоянно говорила "Сами виноваты, раз не уследили за добром". Арика тоже хорошей была.       Что мы только не делали... Приходилось воровать, убивать, грабить. Мы ни в чём себе не отказывали, жили так, как от нас требовала война, выживали за счёт чужих жизней.       Сразу же мы начали обустраиваться. Небольшая печка, ёмкость для дождевой воды с фильтром из мусора и песка - всё же лучше, чем ничего.       Есть некоторый перечень предметов, которые во время войны ценятся на вес золота. Сигареты заменили деньги. Я и Боря курили - было сложно бороться с привычкой, ведь сигареты были дорогим удовольствием и их никто бы не отдал просто так. Спустя какое-то время нам удалось выменять у бродячего торговца пачку семян табака. Со временем весь наш дом был обставлен различными ёмкостями, в которых этот самый табак и произрастал. Мы набрались опыта в этом деле, приноровились и чуть ли не поставили процесс "производства" табака на конвейер, начиная пожинать плоды своих трудов. Спустя несколько урожаев у нас табака было довольно много. Из того же мусора, обрывков газет и бумаг крутили самокрутки, причём, отменного качества - на порядок лучше тех, что раньше продавались в магазинах.       Мы любили проводить время вместе. Мы дружно садились на старый диван, который во время войны выглядел ещё хуже, чем до неё, Боря брал в руки гитару, которой Арика приделала ноги в чьём-то доме. Мы с ним закуривали, Арика ругалась и кашляла, а мы продолжали вдыхать в лёгкие слегка горьковатый дым нашего крепкого самосада, и пели весёлые песни, надеясь, что эта война когда-нибудь закончится.       Мне стало ещё хуже. От изнеможения по опустевшему дому я перемещался на четвереньках, еле перебирая ногами и руками, как раненое животное, пытающееся уйти от охотника, не понимающее, что за ним тянется алая дорожка крови, по следам которой где-то за спиной крадётся бесшумный охотник.       Я уже давно потерял счёт времени. С того момента, как я начал голодать... Может, прошло три дня... А может, неделя... Или пара часов..?       Я пополз к фильтру. Организм, вроде как, начинает расщеплять белок в мышцах и переводит его в энергию, если в организм попадает достаточно воды. Остались ли у меня ешё мышцы?       Проползая мимо серых стен, случайно увидел себя в разбитом пыльном зеркале. Выступающие скулы, колючая щетина, бегающие ошалелые глаза, буйные волосы цвета свежей смолы. Надо же, как я изменился.       Потом случилось нечто ужасное: еда внезапно закончилась. Хотя, скорее, её просто стало очень мало. Цены на неё взлетели прямо до серого неба, залитого многочисленными дымовыми столбами. Все голодали и искали провизию, и мы не были исключением, ведь еда вскоре закончилась и у нас.       Первой умерла Арика. Её застрелили ночью, когда она пошла на разведку. Это были какие-то бандиты, ибо, когда я в следующую ночь пошел по ее следам, я нашел её бездыханное тело прямо посреди улицы. Не знаю, кто её так покалечил и надругался над телом, и даже знать не хочу. Я надеюсь, она не страдала.       Жадно глотаю холодную воду, приложившись тонкими, сухими губами к краю гранёного стакана.       Боря, наш главный добряк, долго пытался меня утешить. С тех пор, как мы похоронили Арику, мне стало жутко и страшно. Наша команда уменьшилась на треть, будто бы из пазла взяли и выдернули чуть меньше половины кусочков, сломав нашу общую картину. Боря тоже в конечном счёте сдался и перестал меня успокаивать. На следующий день я обнаружил его, висящим в петле на кухне. Сдали нервишки. Некому было поддержать того, кто поддерживал остальных всё это время.       Он до сих пор здесь висит. У меня просто нет сил похоронить его. Моё бессилие выводит меня же из себя.       Даже рассказать обо всём этом некому. Рядом нет человека, с которым можно присесть на потрёпанный жизнью диван, поговорить, посмеяться и погрустить. Буду грустить в гордом одиночестве.       Кажется, от голода у меня уже едет крыша. Я начинаю бредить...       Я знал, что всё это так и закончится. Что всё это к тому и идёт. Человек на каком-то подсознательном уровне чувствует, что осталось ему недолго. Не знаю, как это объяснить. Как будто мозг без твоего ведома включает таймер, который еле слышно тикает где-то глубоко в сознании человека, размеренно отсчитывая секунды.       Ползу в большую комнату. Туда, где мы любили собираться раньше. Очередной спазм в желудке. Я завыл от боли и истощения. К чему скрывать эмоции?       Сначала подполз к шкафу, дрожащей, иссушенной рукой потянул за круглую ручку, открыл его. Берусь за пластмассовую рукоять холодного пистолета. Отщёлкиваю магазин, проверяя наличие патронов. Восемь блестящих цилиндров, восемь крылатых пуль, несущих только одно: смерть.       Вставляю магазин обратно. Шаркая тёртыми на коленях джинсами по доскам на полу, ползу к дивану, держа пистолет в одной из рук. Заваливаюсь на него, перевернувшись и упав на него спиной, потом с трудом приподнялся и перешёл в положение "сидя" - Лучше уж так... К чему страдать... Всё равно сдохну...       Закрыв глаза, я вспомнил, как мы тут сидели все втроём. Невольно улыбнувшись, я вообразил, будто бы справа и слева от меня сидят Боря и Арика, даже как будто бы зазвучали струны. Стоило лишь открыть глаза - Боря и Арика пропали, растворились, словно мираж в пустой, безлюдной пустыне.       Улыбка тоже пропала с моей физиономии. Я вновь закрыл глаза, желая, чтобы этот мираж вернулся снова, чтобы я умер с улыбкой на лице, думая о хорошем. Последние мысли должны быть о доме, о родных, о хорошем...       С закрытыми глазами на ощупь беру пистолет двумя руками. Мираж не возвращался.       Мне осталось жить ровно три щелчка. Три щелчка подсознательного секундомера и три щелчка пистолета. Большим пальцем правой руки опускаю флажок предохранителя вниз. Один. Второй рукой оттягиваю на себя затвор и, отпустив его, загоняю патрон в патронник. Два. Прикладываю холодное отверстие ствола к правому виску. Чуть-чуть наклоняю его, прикидывая, чтобы пуля угодила прямо в мозг. С непривычно громким скрежетом, которого я раньше не слышал, а стал различать только сейчас, пальцем давлю на спусковой крючок, который со скрипом медленно перемещается ближе к рукоятке. Всё ближе и ближе. Боря, Арика... Я иду. Щёлкнул спусковой крючок, прижатый к рукояти ослабевшим пальцем. Три. Грохнул выстрел.