Не больше перышка

      Во тьме спустившейся на город ночи, когда, кажется, нельзя даже увидеть куда ступаешь, можно много чего разглядеть. Ночью раскрывается суть человека, он показывает себя настоящего не только тому, кому дозволил быть рядом в столь личное время, но и себе самому. Ночь — действительно время личное, которое не станешь делить с кем-то, кто не заслужил твоего доверия, кто не стал тебе достаточно близок, чтобы узнать тебя настоящего, коснуться твоей души. С тем, кто сам не готов тебе открыться.       Ощущение прикосновения прохладных пальцев к щеке слегка бодрит, но глаза все равно норовят закрыться, отдавая всего тебя во власть остальных чувств, что могут показать то, что нельзя просто так увидеть. Чужие ногти едва ощутимо задевают кожу, но не делают больно, лишь заставляют чуть зажмуриться от щекотки и крепче сжать в объятиях лежащего рядом. Ему нравилось, когда тот вот так касался его, где ему заблагорассудится, гладил, ерошил и так спутанные волосы и невесомо целовал. Что угодно, лишь бы это был он. Леоне думал об этом каждый вечер, засыпая в объятиях любимого человека, и даже слабый свет, который при обычных обстоятельствах не дал бы ему уснуть, волновал его не больше перышка, оставшегося в волосах.       Остальные из команды не знали, где ночуют их товарищи. Не знали, что Леоне проводит ночи в одной постели с Бруно, наслаждаясь его любовью и даря ему свою, да и как-то не было им до этого дела. Даже если бы и знали, не стали бы говорить что-то. Они хоть и частенько раздражали его, но понимали, куда им лезть не стоит. Только после одной из ночей, не отличавшихся от всех остальных, таких же полных искренних чувств, когда вдруг чьи-то шаги затихли под их дверью, Миста стал странно поглядывать на Аббаккио, перешептываясь о чем-то с Джорно, на что тот отвечал взглядом, что мог заткнуть любого. Своеобразное предупреждение о том, что если ты в стороне, то лучше там и оставаться. И Гвидо не было выбора, он понимал, и не смел больше и слова сказать об этом в его присутствии. Лишь в его присутствии…       В какой-то момент это перестало действовать. Все же вечно держать окружающих в узде, не позволяя им высказать то, что и сам в глубине души понимаешь… Никто не способен.       Тогда они сильно поругались с остальными. Джорно твердил, что так нельзя, Миста поддерживал его. Наранча не рисковал открыто выходить против Леоне, но и он то и дело вставлял свое слово в общий гомон. Они ничего не понимают. Не понимают и не хотят понять. Или же сам Леоне. Понимал, но не хотел принимать. Потому и ушел, хлопнув дверью, вернувшись лишь к ночи с почти пустой бутылкой в руке, завалившись в спальню, прямиком в объятия Буччеллати.       Сильно на отношения с товарищами это не повлияло. Хотя с каждым днем их отношение к нему несколько менялось, потихоньку являя ему то, что о нем на самом деле думают. Но ему было плевать. Ему все равно, пока Бруно рядом, пока он принимает его и позволяет оставаться рядом. Большего ему и не нужно было. Пусть даже день изо дня тот все меньше говорил, достаточно было того, что он по-прежнему дарил ему свою улыбку, преисполненную нежностью и заботой. Ее он ценил больше всего. Такая улыбка способна была осветить даже самый мрачный период в его жизни, а глава банды был для него путеводной звездой, без которой он вряд ли смог бы и дальше влачить свое существование.       Вместе с тем, как Буччеллати все реже расщедривался на какие-либо слова, он, напротив, чаще будто задумывался о чем-то, забывал, что хотел сделать с кружкой, что уже несколько минут как держал в руках, останавливался, не дойдя до места, в которое направлялся изначально. Иногда его можно было застать сидящим на постели и смотрящим в одну точку пустым, почти что безжизненным взглядом, и он даже не с первого раза откликался на обеспокоенный голос Аббаккио. Но тут же успокаивал его, раскидывая руки в стороны, приглашая его в свои объятия, что давали такое желанное чувство защиты. Говорил, что все хорошо, и Аббаккио верил. Верил своему капо и не волновался.       Если поначалу команде Буччеллати было непонятно, что происходит с Аббаккио, то теперь уже ни у кого не оставалось сомнений. Каждый из них знал, в чем дело, хоть они и не обсуждали это между собой. В этом не было нужды. Любой из них понимал, что не в его силах что-либо сделать, чем-то помочь, что-то изменить. Никто не был на это способен, однако от понимания этого легче никому не становилось. Лишь Леоне жил в своем мирке, в котором ничего менять и не нужно было. В нем все было ни хорошо, ни плохо, так, как ему нравилось. Так, как его устраивало, и по-другому ему и не хотелось. Тягости этой жизни по-прежнему давили на него, но с другой стороны этих весов был его возлюбленный, что не давал прогнуться под грузом реальности, сломаться. Так было лучше всего.             — Ti amo… — Бруно тихо шепчет в самые губы мужчины, закрывая глаза и устраиваясь поудобнее в его объятиях, чтобы наконец провалиться в сон. Давно уже привычные прикосновения отдают холодком на коже, который ощущается почему-то больше обычного. Всего лишь мелочь.       Аббаккио в ответ проводит пальцами по чужой щеке, приближаясь к виску, а после ладонь ложится на лоб, заботливо убирая волосы, едва прикрывающие и так закрытые глаза. В кромешной тьме заставляет прищуриться слабый свет дисплея. Три месяца и восемь дней.       Немного подумав, он вернул на место растрепанную челку Буччеллати и закрыл глаза. Он лишь изредка напоминает себе о том, какова на самом деле реальность, предпочитая забыться. А товарищам по команде оставляет лишь ждать. Ждать, когда его воли к жизни перестанет хватать на то, чтобы станд мог воспроизводить его капориджиме, без которого жизнь его стоила меньше перышка, оставшегося в волосах.