Когда зацветет сирень...

      Попивая ромашковый чай, Хартфилия и Лисанна общались в комнате Эвергрин. Владелица комнаты что-то пролепетала на прощание и на крыльях любви помчалась к единственному мужчине среди Штраусов. — Лис, — подняв заплаканные глаза на собеседницу, девушка подобрала ноги к груди. — Как думаешь, что с Нацу случилось? — Я не знаю, — покачав головой, голубоглазка натянула вынужденную улыбку. — Знаешь, я попробовала поговорить с ним недавно. Он огрызнулся, разозлился и сбежал. Но его глаза были такими грустными. — Пожалуйста, не надо, — заклинательница не хотела ничего слышать о предателе. Дрожь вновь вернулась. Зачем она вообще подняла эту тему? — Я передумала. Только не о нем. Не могу. — Прости, — виновато поджав губы, она склонила пепельную голову.       Тем временем Нацу грустил. Он грустил и злился на себя за грусть. Он любил Юкино, но он любил и гильдию. Рушить отношения с Люси и Лисанной, потому что Агрии так захотелось, было невыносимо. «Ты только мой, Нацу» — проникновенный шепот в чувствительное ухо, поглаживание по щеке и глаза цвета виски. Она была чертовкой. Такой манящей, но губительной. Чистокровная стерва, прячущаяся под личиной невинности. «Я твой» — отвечал парень, бездумно пялясь в глаза напротив. Нацу забылся в ее нежных касаниях и таких томных словах. Почему он позволил ей отравить свою душу? Забрать любовь к друзьям, которых называл семьей. Что поменялось в нем? Ах, да. Он любил. Влюбился в нее, когда она притворялась добренькой. Она излучала тепло, словно материнское, которое Драгнил, к сожалению, никогда не знал. «Люси и Лисанна насмехаются надо мной» — жалобный тон и море обиды во взгляде. Он клюнул на мягкую улыбку, а потом она постепенно убивала его душу, с каждым словом впрыскивая яд, который провоцировал ненависть к близким людям. Лишиться двух лучших подруг по собственной глупости невероятно больно. «Я охочусь» — усмешка через внутреннюю боль. Какая к черту охота? После такого его определенно возненавидят. Не только Люси. Он был рад, что громовержцы все же избили его. Рад, ведь не мог сам себе врезать. «Нацу, ты как?» — в ее глазах беспокойство, губы поджаты, руки подрагивают. Настоящее ли это беспокойство? Притворство ли? Он вдруг понял, что все абсолютно неважно. «Я тебя ненавижу» — отчаяние плещется в зеленых омутах, отчаяние сквозит в голосе, отчаяние — и есть Нацу. И он бы понял, если бы она бросила его, разревелась и сбежала. Это было лучшим вариантом. «Но я всё, что у тебя осталось» — она улыбается, гладит его по волосам и целует в лоб. Он плачет, потому что не может все это терпеть. Он устал. «Давай уедем» — предложение невольно соскакивает с губ, а взгляд снова прожигает темноту комнаты. Она садится рядом, кладет пепельную голову на его плечо и переплетает пальцы. «Хоть сейчас» — а в омутах пляшут черти. Она хотела и она заполучила. Они собрали самые необходимые вещи, написали записку и покинули Магнолию на рассвете. «А Хеппи?» — Глаза пустые, как у мертвой рыбы. Он прожил с синим котом бок о бок слишком много, чтобы бросить его просто так. Но Юкино лишь качала головой. «Он не нужен. Ведь есть я» — и Нацу не мог оспорить. Влага во рту резко высохла, а он сам словно забыл все слова. Только кивнув, оглянулся на свой дом. «Прощай, Магнолия» — его родная Магнолия. Он прожил в ней так долго, что отрывать это место от сердца была больнее всего. Юкино уверенно держала его ладонь в своей. Он бы и рад отпустить эту руку, сказать пару ласковых и вместе с иксидом уйти на задание. Или на тренировки. Только вот Агрия засела глубоко в сердце, пустила корни в легкие и за любое неповиновение грозила придушить. А может и отравить. «Идем» — не оглядываясь, девушка вышагивала на вокзал, думая, куда бы им на первое время поехать. В голову пришел образ родного города, который воспитал в ней мегеру. Улыбнувшись, крепче ухватила теплую ладонь. Наконец, он лишь ее.