Часть 1
8 мая 2020 г., 20:34
Едва железная птица коснулась взлётной полосы, едва её потоком выбросило в бурлящий людской муравейник бескрайнего аэропорта, она снова ощутила это — свою чужеродность. Этому миру и этим людям.
Ей казалось, что взгляды каждого в этой бесчисленной толпе обращены сейчас на неё, отчего она инстинктивно съёжилась.
Хотя на самом деле им всем и каждому в отдельности было на неё плевать, в этой бесконечной людской «текучке» каждый был обеспокоен лишь собой самим и своими проблемами, да и не было в ней чего-то такого, чтобы заострять внимание и тратить на неё драгоценные минуты времени, коих в многомиллионных городах всегда мало. Обычная женщина.
Обычная женщина лет тридцати, блондинка с зелёными глазами и тонкими губами. Красная кожанка, джинсы, кроссовки и рюкзак за плечами. Ничто не выдавало в ней «пришельца», ничто не выделяло из общей толпы.
Это не что иное, как её собственное мироощущение, родившееся, кажется, сразу вместе с ней, это просто дурная привычка чувствовать себя всюду, куда бы не занёс её ветер, чужой и непонятой.
Это не мир так видит её — это она так видит мир, эту теорию доказывало ещё и то, что её спутница, прилетевшая с ней на том же самолёте, держалась уверенно и спокойно.
Хотя их даже не стоило бы сравнивать, они ничуть не похожи — Эмили Хотчнер, бесстрашный спецагент, и девочка, выращенная в полной любящей семье, она же — совсем другое дело…
***
Она — Эмма Свон, ещё помнящая те времена, когда у неё была русская фамилия и отчество, которое она уже десять лет не использует, но всё ещё помнит. Вообще, самое страшное для неё — начать забывать, предать забвению то малое, что сохранилось о детстве, о прошлом и самом родном на земле человеке. Ей казалось, что, как только последние крупицы воспоминаний поблекнут, прекратится и её собственная жизнь. Она будто бы была соткана из осколков собственной памяти. Именно ради памяти каждый год она совершала долгий и утомительный двенадцатичасовой перелёт и несмело ступала на землю, что считалась её родиной. Эмма распрощалась с Эмили и, условившись встретиться в назначенный час в назначенном месте, прыгнула в жёлтую машину с шашечками на крыше и, удобно устроившись на заднем сиденьи, предалась воспоминаниям, которые так стремилась сберечь.***
Эмма родилась почти тридцать лет назад в небольшом городке, что был в трёх часах езды от легендарного Санкт- Петербурга. Родившись, она почти сразу стала необычной из-за редкого имени. Да, конечно — это теперь, когда в любой стране мира полно Мий, Оливий и Амелий, а в сад с её дочерью ходит тёзка Матери Драконов из популярного сериала, Эммой уже никого не удивить. Но в советской стране начала девяностых, во времена Наташ и Насть, Эмма, рождённая у мамы Гали и папы Вани, воспринималась как минимум странно, и, возможно, именно тогда к ней и начало прирастать чувство чужеродности. Своего отца Эмма не запомнила, хоть, по рассказам, он жил с ними ещё два года после того, как она появилась на свет, и только потом канул в мире алкоголя и наркотиков. Как она ни старалась — всё было без толку, эти воспоминания не сохранились, ни лица, ни голоса — ничего. Только имя, фамилия и одна потрёпанная чёрно-белая фотография. Мама пробыла рядом с девочкой немногим больше, когда Эмме было четыре, она так же канула в Лету. Просто хотела стать счастливой и, отчего-то пребывая в уверенности, что с маленькой дочерью на руках ничего не выйдет, бросила ту и умчалась устраивать личную жизнь. Единственным близким для неё человеком осталась бабушка. Так они и жили вдвоём, совсем не хуже других. Радовались и огорчались, радовались первому снегу и первому щебету птиц весной. Отмечали праздники, главным из которых в их семье был день Победы. Даже в те времена, когда денег не было совсем, в этот день бабушка покупала шоколадки, разные вкусности и обязательно два билета на автобус до Питера… Но время неумолимо, оно движется с бешеной скоростью, во всё внося свои коррективы. Бабушка Эммы стала совсем старенькой, даже передвигалась уже плохо, но держалась всё равно молодцом. Голубые глаза всё так же излучали свет и волю к жизни, которую когда-то даже страшная война не смогла уничтожить. Бабушки не стало через два месяца после совершеннолетия Эммы, — она будто бы ждала, пока внучка станет взрослой, чтобы та не попала в детский дом, — и, дождавшись, тихо умерла во сне… Похоронив её, Эмма уехала в Штаты вслед за своим парнем, которого и знала-то всего пару недель от силы, но терять ей было всё равно нечего, единственное, что она хотела сберечь — это воспоминания о бабушке и каждое слово из тех рассказов, что она поведала ей когда-то о войне. Иной раз её бросало в жар и холод, когда накатывала мысль, что она чего-то не помнит, не было для неё страшнее кары забвения, но, помимо этих воспоминаний, её тут больше ничего не держало — она будто была здесь чужой. За океаном это чувство сохранилось. Всё, на что сгодилась парочка русских, так это на угон автомобилей и мелкие кражи в магазинах. Впрочем, на сей раз Эмма даже не пыталась — как бы она ни старалась пустить корни, своей ей не стать. И понемногу приходило чувство: она чужая — везде. Со временем она привыкла к этому чувству, как привыкают к сигаретам, и смирилась со своей дурной привычкой. Конечно, ничем хорошим это не закончилась; впрочем, судить она могла только по себе, своего дружка она больше не видела, а там — кто знает, может, он грелся под жарким солнцем в Майами, пока она сидела в тюрьме? Там, за решёткой, её пути и пересеклись с Эмили Хотчнер — правда, тогда она была ещё Эмили Прентисс, приехавшая в колонию по одному делу. Эмма вышла через одиннадцать месяцев, с ребёнком на руках и ключами от некогда угнанной машины, маленького жёлтого «жука». Сына она сначала хотела отдать на усыновление, но представив, что он так же, как она, всю жизнь будет мучительно гадать, каким было её лицо, решила, что справится, ну, или хотя бы попытается. В конце концов, бабушка любила повторять: «Победа будет за нами». Её закрутила круговерть. Работа приставом, бессонные ночи возле кроватки Генри, который болел то ангиной, то ротавирусом, первый муж Грэм Свон, смена фамилии — и вот ещё одна частица собираемого по крупицам и свято хранимого прошлого утрачена безвозвратно. С Грэмом не сложилось, и что осталась от него, так это фамилия, идеально подходящая к имени. Она не стала её менять, даже второй раз выйдя замуж. Второй муж, Киллиан Джонс; рождение дочери Хоуп, подрастающий Генри, с которым по мере взросления прибавлялось хлопот, и приход в ФБР на место ушедшей по переводу в Пентагон Дженнифер Джеро. Эмма крутилась, словно та белка в колесе, не позволяя себе ни на миг остановиться, вдохнуть воздуха и оглядеться. Дети, непростая работа, из-за которой дети росли по скайпу, а отношения с мужем всё больше напоминали натянутую струну — вот-вот лопнет, но зачем-то она снова и снова делала это, весь год трудясь без передышки; однако наступал день, когда она ставила давно идущую в режиме быстрой перемотки жизнь на паузу и улетала в Россию на день Победы — их с бабушкой день.***
Замочная скважина поддалась только с третьей попытки, замок щёлкнул, Эмма чертыхнулась и, облегчённо выдохнув, пообещала себе на этот раз заняться и заменить его наконец. Открыв тяжёлую железную дверь, она попала в узкую прихожую двухкомнатной «хрущёвки». Скинула кроссовки и уже приготовилась как можно громче, дабы перекричать работающий телевизор, крикнуть на родном языке «Привет, я дома, ба», но тут же внутренне содрогнулась, понимая, что никто не ответит… Но, сколько бы лет ни прошло, к этому она привыкнуть не могла. Бабушка всегда сидела здесь, на белом диване в большой комнате, что прекрасно просматривался из узенькой прихожей. Крошила на цветастую юбку сдобной булкой и внимательно слушала происходящее в телевизоре. Эмма прошла и огляделась — ничего не изменилось, кроме, пожалуй, весьма заметного слоя пыли, покрывшего всё вокруг. Впрочем, именно поэтому она не продаёт и не сдаёт квартиру — чтобы хоть раз в году иметь возможность вернуться туда, где время застыло и ничего не меняется. Вот тумбочка у дивана — тут бабуля хранила свои вещи. Вот её очки, с отломанной с одной стороны дужкой, старая тетрадь с пожелтевшими листами, куда она записывал советы, что щедро раздавали из «ящика» всевозможные доктора, и обёртка от шоколадки. Последней шоколадки, принесённой бабушкой на день Победы в тот год, когда её не стало. Она тогда почти не ходила, разве что в пределах квартиры, еле-еле. Выйти на улицу и дойти до магазина она не могла, но откуда-то ведь шоколадка взялась? Эмма работала среди лучших из лучших, научилась подмечать даже мелочи, отгадывать самые сложные ребусы, но это для неё оставалось тайной за семью печатями. Аккуратно подержав обёртку в руках, а затем положив её назад, блондинка устало упала на диван. Только сейчас она ощутила, какой утомительной была дорога, но также она чувствовала, что это стоит того. Приняв душ и заварив чай, который купила в магазине напротив, прежде чем подняться в квартиру, она вновь села на диван и, нащупав под руками пульт, нажала кнопку. Экран засветился впервые за год, а ведь когда-то его сутками не выключали… Экран телевизора наконец разгорелся, шёл фильм «Матч», один из любимых. Эмма его не раз пересматривала, как правило, в одиночестве. Её «европеизированные» с рождения дети и мужья (что один, что второй — американцы до мозга костей) никогда не разделяли её любви к русскому кино и стремлению дома говорить только на русском, а она требовала этого даже от няни Хоуп. Отвлекаясь от повседневности, она устремила взор на экран. Фильм близился к концу, Раневич как раз сообщал игрокам, что в случае выигрыша вся команда будет расстреляна, а потом они вышли на поле и победили! Отхлебнув чаю, Эмма подумала о том, что за сверхсила была скрыта внутри самых обычных людей, что отдавали жизни, не задумываясь, во имя других, во имя победы. В наше время мы готовы с лёгкостью предать друг друга ради собственной выгоды и совсем не обладаем волей, нас выбивает из колеи любая мелочь вплоть до сломанного ногтя, иногда так и хочется сказать: «Иди и поведай свои неприятности тому, кто смог пережить блокаду!» Лучи майского солнца щедро били в пыльное окно, и даже тень от растущего под окном дерева не мешала заливать комнату светом; было тепло. Однако Эмма, подойдя к шкафу, вытащила оттуда старую шерстяную кофту синего цвета, удивившись, что та сохранилась и не обглодана молью. Она села обратно на диван и обернулась в эту кофту, вдохнув запах, знакомый только ей одной. Любой бы сказал, что вещь пахнет пылью, но для неё она пахла домом, бабушкой, детством. До конца не принятая и непонятая никем и нигде, здесь, сидя на диване в старой пыльной кофте, она ощущала себя на своём месте. Они с бабушкой часто сидели вот так вот на этом самом диване, и бабушка рассказывала о войне, что пришлась на самый расцвет её юности. Множество самых разных, переполненных болью и страхом эпизодов, и когда Эмма слушала их, это было во стократ ужаснее, чем то, что показывали во множестве кинолент. Как ни старайся, камера не могла передать того, что помнил человек, испытавший все эти тяготы на себе. Практически с самого начала у бабушки начинал дрожать голос, из глаз катились слёзы, морщинистые руки дрожали. Странно — она забывала, где оставила очки, но всё это помнила так ярко и отчётливо, будто это было вчера. Боль и страх врезаются в память. — Ну, хватит, Ба, — приговаривала Эмма где-то на середине рассказа, — не плачь. Но она продолжала плакать и говорить. Каждый раз говорила и плакала. Эмма старалась утешить бабушку, как могла, хоть все её утешения действовали слабо, а ещё она старалась запомнить всё сказанное. Она нанизала на свою память каждое слово, аккуратно, как бусину на шёлковую нить, чтобы ничего не утратить и не потерять. Внутренний голос убеждал её в том, что, как бы всё ни сложилось и куда бы после её ни забросило, она имеет право потерять всё, что угодно, кроме этих воспоминаний, которыми самый родной человек делился с ней сквозь слёзы. Тот, кто забывает историю — обречён пережить её снова. Однако, несмотря на все старания, что-то всё ж терялось и блекло, и за это Эмма на себя ужасно злилась. Ей казалось не так страшно имя своё забыть. А вот что-то крепко впечаталось в память и не раз её выручало. Однажды у неё случился очень плохой день. Дети разом заболели, на работе выдалось очень трудное и изматывающее дело, так и ещё и Джонса укусила какая-то муха. Ссора была знатной, она такой и не припомнит. Она бокалом разбила зеркало, Киллиан стулом сбил со стены часы. Помнит потом, как стояла, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу, и желание было только одно — открыть окно и выйти в него. Как вдруг в голове зазвучал до боли родной и знакомый голос: — Помню, бегу через поле к соседней деревне, менять вещи на еду, наша-то вся закончилась… И тут немцы как начали стрелять со всех сторон, я легла и лежу, а как затихло, я поднялась и опять бежать со всех ног и не оборачиваться… Бежала под страхом смерти, продолжая бороться и жить. И все в то время, несмотря ни на что, продолжали бороться и жить, а она сейчас просто выйдет в окно? Чёрта с два, она внучка своей бабули! — мысленно постановила блондинка. Она просидела вот так весь день до самого сумрака, попивая чай с ромашкой, смотря любимые фильмы и с нежностью и трепетом перелистывая тяжёлые картонные страницы старого фотоальбома. Время на его страницах навечно застыло, как и в этой квартире…***
Ровно четыреста пятьдесят шагов от главных кладбищенских ворот по прямой, потом направо, и упрёшься в невысокую чёрную ограду. Этот путь она и вслепую пройти способна. Эмма аккуратно открыла калитку ограды и, проскользнув внутрь, огляделась. Аккуратный памятник, да и вокруг всё не выглядит таким уж заброшенным — видно, сторож, как и обещал, следит за могилой, иначе бы здесь всё давно травой поросло, учитывая «частоту» её визитов на родину. Она присела на корточки, положила цветы и высыпала на могилу пару «киндеров» и около трёхсот граммов конфет. Бабуля любила сладкое, но при жизни всё, что только возможно, отдавала единственной внучке, так пусть хотя бы так… Она присела на скамейку и, положив руку на памятник, замолчала. Румяные щёки тут же намокли, белокурые локоны трепал тёплый ветер. Ни на что не обращая внимания, она молчала, думая о том, что сериальный доктор Хаус, похоже, прав в своём утверждении — все лгут. Все лгут, особенно насчёт того, что время лечит. Прошло уже почти одиннадцать лет, а легче не становилось. Нет, конечно, в повседневной жизни, с кучей мелких проблем и неурядиц, ты забываешься, и всё вроде хорошо, но в такие моменты боль утраты терзает душу, и вроде понимаешь, что никто из нас не вечен и надо бы смириться, но… — У меня всё хорошо, за это не переживай, — она наморщила лоб. — Нет, разное есть, конечно, но это, знаешь, мелочи… Хоуп и Генри растут, а с остальным я справлюсь, я же твоя внучка, и я помню твои слова — победа будет за нами! Она улыбнулась, представив, что бы сейчас её бабушка, которая крепких выражений совсем не стеснялась, сказала об именах своих наполовину русских правнуков.***
Эмма подставляла лицо под лучи солнца и порывы тёплого ветра. Покинув кладбище, она поехала прямиком в центр города и, стоя сейчас в центре Дворцовой, раскинув руки в стороны и делая глубокие вдохи, пыталась вобрать в себя как можно больше энергии этого великого города, чтобы потом хватило на весь будущий год, до следующего приезда. Площадь окружали каналы, по которым туда-сюда сновали речные трамвайчики, за спиной осталось здание Зимнего дворца, а впереди простирался на километры шумный и притягательный Невский. Это место всегда казалось ей волшебным, здесь словно сплетались в тугие косы нити самых разных времён. Если прищуриться, можно увидеть неспешно прогуливающуюся Екатерину, женщину с пылким взглядом и воистину царственной осанкой. Или очутиться в суровой блокадной зиме, прочувствовав на себе её холод — холод такой силы, что, кажется, от него ломались кости, и голод, от которого головокружение стало вечным, но люди не сдавались. Или вновь обернуться маленькой девочкой с синими лентами в русых косах, что, стоя посреди гулкой площади, крепко сжимает бабушкину ладонь. Бабушка как-то рассказала историю, подробностей которой она уже не припомнит, но суть её была в том, что в самом начале блокады из громкоговорителей над городом вдруг раздалась одна из бессмертных классических мелодий — услышав это, один из осаждающих город немцев вдруг сказал… Этот город никогда не будет взят. И он не был взят. Неспешно прогуливаясь по Невскому, она и сама не заметила, как оказалась прямо у Исаакия, и вот он простирается перед ней, величественный, грозный и неприступный. Золотой купол собора виден из любой точки города, что в годы войны делало его превосходной мишенью для бомб, и вскоре было принято решение закрасить его чёрной краской… Остановившись перевести дух, Эмма прислушалась: гул проспекта, голоса прохожих, шорох листвы — всё затихло как-то разом. Остался только мерный стук метронома, словно вечное биение сердца тех, кто сложил жизни, отстаивая город, отстаивая родину.***
Её вновь выбросило мощным потоком в людскую толпу. Однако на сей раз это не был снующий во все стороны муравейник аэропорта, это была людская река, движимая единым порывом. Река памяти, река Бессмертного полка. Сотни людей текли одной бушующей рекой, обуздать которую нельзя никакой силой. Все они хотели сохранить в вечности по крупицам собранную и блекнувшую год от года память. Прижимая к груди бабушкин портрет, Эмма огляделась. С портретов на неё смотрели сотни лиц. Мужчины и женщины самого разного возраста и даже национальности. За каждым из портретов пряталась своя уникальная, не похожая на другие история. Кто-то умер в плену, в лагере под пытками, кто-то от голода. Кто-то был расстрелян, кто-то попал под взрывы, а кто-то сумел пережить этот ужас и дожить до глубокой старости, но всех их, до единого, объединяло одно — они все боролись до конца, не раз заглядывая в глаза смерти, боролись ради нашего лучшего будущего, ради нашего счастья, неистово веря в то, что те, для кого они завоюют это победу, будут счастливы. Так, может, стоит об этом помнить? Помнить каждый раз, когда кажется, что выхода нет и хочется сдаться, покончить со всем разом и просто выйти в окно. Помнить и продолжать борьбу, несмотря ни на что. Какие бы горести и неприятности не сыпались на наши головы, подниматься и идти дальше. И рано или поздно победа будет за нами, если и не для нас, то для тех, кто будет после, в чьей памяти мы останемся навеки.***
Тёмное небо раскрасили разноцветные искры салютов. Эмма смотрела на небо сквозь слёзы. Ей повезло не видеть всего того, что предшествовало этому великому празднику, но она видела и хорошо помнит свидетеля тех страшных дней, и этого достаточно, чтобы всей душой не желать повторения истории, а для этого её нельзя забывать. — С праздником! С днём Победы, бабуль! Блондинка подняла вверх пластиковый стаканчик с кофе. — Ещё повоюем! Этот день почти кончился, но она будет гулять по городу, пока над Невой не забрезжит рассвет, и вновь пообещает себе приехать сюда в период белых ночей. А в полдень она встретится с Эмили у входа в аэропорт, чтобы улететь, а через год вновь купит билет на родину, как раз на майские праздники. Полной грудью вдыхая чуть прохладный воздух и наблюдая за завораживающим зрелищем развода мостов, Эмма вдруг подумала о том, что, как бы ни была тяжела её работа, она не может всё бросить, это её собственная война со злом, и она будет её продолжать.***
Самолёт набирал высоту. Эмма смотрела, как в иллюминаторе земля становится всё меньше. — Как твоя поездка? — раздался голос Эмили. — Нормально, полная эмоций и ностальгии, — ответила блондинка, не отрывая взгляд от иллюминатора. — А твоя? — Я здесь больше по делам, но этот город воистину впечатляет, — улыбнулась брюнетка. — Тот, кто один раз побывал в Питере, обязательно туда вернётся, — Эмма всё ещё не смотрела в сторону собеседницы. Они замолчали, и несколько минут в ушах стоял лишь шум железной птицы, иногда перебиваемый голосом стюардессы. — Эмма, можно вопрос? На этот раз блондинка обернулась на собеседницу и с интересом посмотрела на миссис Хотчнер. — Генри ведь не сын твоего мужа? — Не первого и не второго, — последовал ответ, а за ним вопрос: — Трудности с Джеком? Она спросила в лоб, решив пропустить деликатные вопросы Эмили о взаимоотношениях мальчика с супругами мамы. — Не то чтобы, — заёрзала брюнетка в кресле и, отвернувшись, невольно уставилась на мужчину, что сидел через проход. — Пройдёт, ты только не ври. — Не врать? — Эмили непонимающе взглянула на коллегу; бровь поползла вверх, лоб наморщился. — Не надо быть ему мамой, если не выходит, и, изворачиваясь, лезть из кожи вон. Будь тем, кем умеешь и можешь. Просто Эмили, как всегда. — Да, только с этой работой и я, и Хотч пропадаем допоздна. — Кто-то должен её делать, именно ради будущего наших детей. Светлого будущего. После минуты молчания последовал новый вопрос, как бы из вежливости — мол, раз уж поделилась, неплохо бы узнать и о её делах. — Как у вас с Киллианом? — После той ссоры с метанием предметов разговариваем сквозь зубы или вообще не разговариваем, — Эмма дёрнула плечом. — Не знаю. — Ну, а с агентом Миллс? — тихо засмеялась Эмили. — Что? — блондинка дёрнулась и, не будь она пристёгнута к креслу ремнем безопасности, точно вскочила бы на ноги. — Ты что имеешь в виду? — Да ладно, — громче засмеялась Хотчнер, легонько пнув соседку локтем и оставив вопрос без ответа. Месяц назад на место агента Штраус, уличённой в алкоголизме, пришла Реджина Миллс. Впервые увидев стройную брюнетку, все подумали, что можно вздохнуть с облегчением, однако уже через неделю стало понятно, что, в сравнении со строгим нравом новой начальницы, Штраус была ангелом и они даже будут по ней скучать. И только Эмма не роптала перед ней, то и дело влезая в перепалки, открывая без стука дверь в её кабинет и постоянно что-то выясняя. При всём при этом Миллс не уволила и никак не наказывала подчинённую, что порождало самые разные слухи…***
Они шли по пустому и полутёмному коридору, лишь изредка мелькал свет из приоткрытых дверей кабинетов — это значило, в сей час на работе остались лишь отчаянные трудоголики. Остановившись у одной из них, Эмили заглянула внутрь. — Хотч, идём… Ещё успеем сами уложить Джека. Всё это время Эмма стояла у другой приоткрытой двери, из-за которой так же бил луч света, и смотрела на женщину с идеально ровной осанкой, которая сосредоточенно что-то писала в своём ежедневнике и не замечала или не хотела замечать, что за ней наблюдают. Постояв немного, блондинка пошла прочь. Жизнь — война, и впереди её ждал бой за свою семью, по итогу которого всё или наладится, или разрушится окончательно. Однако из истории предков она усвоила — бороться, несмотря ни на что. Однажды кто-то отдал жизнь за наше светлое будущее, и определённо стоит бороться за него, в каком бы конце земли мы ни находились и в чём бы оно для нас ни заключалось…Я к тебе на майские приеду, На скамейку сяду и шепну: «Здравствуй, дед… Спасибо за Победу. За меня. За нас. За тишину…» До краёв стакан наполнив «горькой», Сверху положу душистый хлеб. Знаешь, дед, уже скопилось столько, Словно тяжкий камень на душе. Свой стакан гранёный осушая, Оброню в густую тишину: «Знаешь, дед… А жизнь теперь другая. Как случилось это? Не пойму. Вроде не за худшее радели, Но в пылу решаемых задач Растеряли, словно не имели, Результат успехов и удач. Жизнь вокруг кипит! На самом деле… Мы живём в совсем другой стране. Знаю, вы не этого хотели, Отдавая жизни в той войне. Но судьба сложилась по иному. Дом. Машина. Цацек мишура. Ныне быть положено «крутому»! В общем… Дед, прости, но мне пора.» И, как по привычке, поправляя Памятника красную звезду: «Ты лежи… А я, дед, пошагаю На свою невнятную войну…
