Цветы моего сердца

      Коннор очень спокоен, когда приходит к Маркусу впервые. Тихо садится в кресло в углу студии, стягивает с шеи галстук. Тёмная ткань змеится между его пальцами, и тонкие цветные нити редко вспыхивают на солнце. Маркус никак не может точно передать это свечение на холсте.       Коннор говорит, что одолжил галстук у Хэнка. Что не пришёл бы, если бы Саймон не настоял. Клянётся, что его присутствия Маркус даже не заметит.       Всё это чушь собачья. Маркус не верит ни единому слову. Послушать Коннора, так нет ни единой вещи, мысли или порыва, которые бы ему принадлежали. Словно он тихая безмозглая мышка, которая только и делает, что молча наблюдает из своего укрытия.       И это точно не про него.       Во-первых, Маркус узнаёт галстук: Коннор уже надевал его однажды, на рождественский благотворительный вечер. Хэнк тогда жаловался, каких трудов ему стоило подобрать подарок: любая одежда кроме форменного костюма Киберлайф смотрится на Конноре неуместно, и только этот галстук подошёл. Выглядит даже лучше, чем тот, что входил в стандартную комплектацию. Тогда Маркус не заметил всполохов зелёных и красных нитей на чёрной ткани: их совсем не видно, пока на галстук не падает солнечный свет.       Во-вторых, Маркус допускает, что Саймон действительно мог приставить телохранителя к главе Иерихона — и выбрать Коннора на эту роль. Вероятно, об этом они и перешёптывались, зажимаясь между книжными стеллажами. Маркус, конечно, замечал это — как и то, что Саймон и Коннор очень сблизились. Долгое время он пытался понять, вместе они или нет, пока однажды не увидел, как Саймон целует другого андроида, как держится с ним за руки. Только в этот момент Маркус осознаёт разницу. Что бы ни было между Саймоном и Коннором, это не любовь. Будь это действительно она, Маркусу не пришлось бы гадать.       В-третьих, уверенность Коннора, что он сумеет быть незаметным, абсолютно наивна. Потому что Маркус не может его игнорировать.       Коннор ведёт себя тихо, это правда. Честно старается не попадаться Маркусу на глаза, но этого недостаточно. Не для Маркуса, который физически ощущает его присутствие, даже если не видит Коннора перед глазами.       Единственное укрытие — белое поле холста. Маркус рисует, пока Коннор сидит в старом кресле у окна, рассматривает редкие цветы через витражные стёкла в оранжерее или листает книгу, откинувшись на россыпь подушек. Сегодня он мнёт галстук в руках — и внимание Маркуса течёт следом.       Маркус рисует Коннора, увитого цветущей пуэрарией: дикий виноград вырастает из узоров на галстуке, жадно оплетает шею. Колени Коннора усыпаны лепестками, а за спиной, словно силуэт престола, полыхают огненные пятна крупных багровых цветов.       — Могу я взглянуть? — тихо спрашивает Коннор.       Маркус на секунду отрывается от холста, бросает на Коннора короткий взгляд.       — Нет.       — Ладно, — соглашается тот, тихо смеётся. — Как скажешь.       — Я не показываю незаконченные работы.       — Хорошо. Я не буду смотреть.       Маркус меняет кисти, бросая попытки довести виноградные лозы до идеала. Коннору не суждено увидеть картину — потому что картине не суждено быть законченной. Может, Маркус и делает это нарочно — но так он сможет сохранить свой секрет, не солгав.

[2]

      От взгляда Коннора невозможно укрыться. Он поднимает глаза на Маркуса через каждые три страницы, и Маркус в уме отсчитывает пару тактов, чтобы верно улучить момент — посмотреть на Коннора и не попасться. Стоит Коннору заметить — и он, конечно, поймёт, что Маркус пишет картину с него. Мысль об этом приводит Маркуса в ужас, почти заставляет остановиться.       Почти.       Картины продолжают появляться каждый вечер — и всегда недописанные, с белыми лакунами холста посреди слоёв краски. Маркус пытается, но не может довести работы до совершенства.       Сегодня цветочные побеги прорастают сквозь спину Коннора, вьются вдоль его хребта и рёбер, сплетаясь с обрывками проводов. Коннор переворачивает очередную страницу, и Маркус ловит движения его ладони, переносит их на холст. На портрете Коннор тянется к бутонам на розовых кустах: шипы блестят на солнце, впиваются в лжескин так глубоко, что капли синей крови размывают краски на холсте, контрастно тёмные на фоне нежно-розовых лепестков.       Они закончены наполовину. Светло-розовая краска уже набрана на кисть, но Маркус медлит, и лепестки остаются без световых бликов. Тёмный и густой багровый пигмент, разведённый на палитре, готов, чтобы добавить тени. Но Коннор наблюдает за ним так внимательно — Маркус кожей чувствует, как карие радужки датчиков сканируют его лицо, и боится поднять на Коннора глаза.       Пора бы уже заучить ритм. Взгляд, пауза. Книга, рисунок. Взгляд, пауза.       — Что ты рисуешь? — Коннор не выдерживает первым: его голос, впервые за вечер, нарушает тишину, до этого разбавленную только мазками кисти по холсту и шелестом книжных страниц.       — Ничего.       — Ясно, — Коннор улыбается, едва заметно. — И это «ничего» розового цвета?       — Ты в «Двадцать вопросов» решил сыграть, Коннор? — спрашивает Маркус. — Я не скажу тебе.       Маркус берёт кисть с чистым ворсом и осторожно набирает новый цвет — едва касаясь краски, чтобы не испортить холодную чистоту бледно-василькового оттенка. Идеального, чтобы нанести его поверх ровного слоя кремовой краски на скулах Коннора. Маркус фантазирует: в жизни он ни разу не видел Коннора таким. Он вообще не уверен, что андроиды технически это поддерживают: смущение должно достигнуть критической отметки, чтобы искусственная кожа на лице посинела из-за прилившего тириума.       Но на портрете это выглядит красиво. Маркус ловит себя на том, что разглядывает улыбку на губах настоящего Коннора, и ему кажется, он знает, что Коннор хочет сказать.       Ты не обязан рассказывать.       Но мне бы хотелось узнать.       Желание покончить с портретами от этого только крепнет.

[3]

      Маркус оправдывает себя тем, что у Коннора слишком красивое лицо: с простыми и правильными чертами, которые, между тем, непросто перенести на холст без ошибки. К тому же, Коннора легко украсить: какие бы детали Маркус ни добавлял, все они идеально подходят.       Маркус тщательно прячет свои работы в студии — их уже десять, — чтобы никто, кроме него, не смог их найти, ни намеренно, ни случайно. На каждом портрете Коннора окружают цветы: с самой первой картины, где Маркус вырастил ветвистые лозы кудзу из узоров на ткани галстука.       Чаще всего Маркус выбирает розы. Деликатный цвет их лепестков подчёркивает тёплый оттенок искусственной кожи Коннора — и палитра таких картин могла бы быть безупречной, если бы Маркус доводил их до конца. Но каждый раз мелкие несовершенства и упущенные детали губят работу.       Бывают и другие цветы. Королевские лилии и огненные диски подсолнухов. Цветочная корона венчает голову Коннора, а сам он смотрит наверх — и потоки света, пропущенные сквозь оконное стекло, заливают его лицо, оставляя острые линии теней позади его фигуры.       От большей части портретов Маркус «избавился»: сунул их в стопку заброшенных картин. К тем полотнам, при мысли о которых внутри вскипает досада вперемешку с раздражением — в том числе и потому, что они всё ещё слишком хороши, чтобы хватило духу выбросить их или уничтожить. Впрочем, это не те картины, которыми он мог бы гордиться.       Иногда Маркуса охватывает оцепенение: он кончиками пальцев обводит силуэт Коннора на картине, линии его лица, шеи и рук — и пытается вспомнить, когда в последний раз из-под его кисти выходило что-то другое.       В памяти живо воскресает время мучительных поисков себя, когда Маркус копировал стиль Карла — и делал это слишком безупречно даже для андроида. Приди кому-то в голову выставить картины Маркуса в галерее, и никто никогда бы не отличил руку Карла Манфреда от механической руки его помощника. Сильно позже Маркус наконец обретает собственный стиль: учится в особенной, свойственной только ему манере изображать солнечный свет, пропущенный через призмы из стекла. Он рисует почти два десятка полотен — и все они очень похожи на портреты Коннора. С той лишь разницей, что на старых картинах Коннора нет.       И это до странности непривычно.       Маркус помнит, что писал и другие вещи. Набухшее дождём небо и пыльную зелень летних трав. Саймона, Норт и Джоша. Незнакомцев, встреченных на улице — со смазанными нечёткими лицами. Сразу после революции Маркус часто рисовал Иерихон — и эти картины, густые и тёмные, наполненные яростью, больше тяготели к стилю Карла. Маркус иногда достаёт их, долго рассматривает, стараясь делать это поздней ночью — когда кончается смена Коннора, и на его место приходит кто-то другой.       Маркус помнит каждую из своих картин — но как создать что-то подобное теперь, он вспомнить не может. Ему кажется, он разучился делать хоть что-то, если это не посвящено Коннору.       Маркус убеждает себя, что всё дело в постоянном присутствии Коннора рядом. Он слишком часто бывает в студии — вот и всё, и в эту ложь легко можно было бы поверить, если бы по ночам Маркус не рисовал Коннора по памяти.       И однажды он всё-таки попадается.       — Ого.       От неожиданности Маркус роняет кисть, быстро оборачивается. Он был уверен, что Гэвин Рид, приставленный к нему этой ночью, как обычно, спит на посту — но Гэвин стоит за его спиной, бесцеремонно разглядывая холст.       — Ты что делаешь? — спрашивает Маркус. Хотя ему и так всё ясно.       — Смотрю, как ты рисуешь крошку-Коннора.       — Крошку?       Гэвин равнодушно пожимает плечами.       — Ты влюблён в него что ли, или что?       — Нет, — говорит Маркус и снимает холст с мольберта. — Это не он.       — А выглядит, как он.       — Это не он.       — Ну да, конечно, — отвечает Гэвин, поворачиваясь спиной. — Просто какой-то левый педик с идиотской причёской.       — Да, вроде тебя, — говорит Маркус.       — Ха-ха, — откликается Гэвин, забирает с кресла свою куртку. — Очень смешно. Чего так завёлся? Колись — всё-таки запал на него, да?       — Это не он. И — нет, он мне не нравится.       — Что, совсем не нравится, даже как друг? Коннор засранец, конечно, но как-то ты слишком уж жесток. Он же постоянно тут торчит. Зубами вгрызается в эту чёртову работу. Угрожал прикончить меня за то, что я взял сегодня ночную смену.       И лучше бы прикончил.       — Ложись спать, Рид, — отвечает Маркус. — Твоё присутствие необязательно.       — Официально разрешаешь спать на работе? — тянет Гэвин, пока устраивается на диване, накрываясь курткой, как одеялом. — Как мило. Смотри, если так дело пойдёт — я и сам в тебя влюблюсь.

[4]

      — Гэвин сказал, что ты пишешь мой портрет, — говорит Коннор.       Прекрасно. Шести часов не прошло, а Коннор уже в курсе.       Маркус жалеет, что позволил Гэвину уйти — стоило его связать и не выпускать до тех пор, пока не поклянётся держать язык за зубами. Или подкупить. У Маркуса куча денег — надо на что-то их тратить.       — Понятия не имею, о чём он.       Коннор пожимает плечами.       — Ладно. Как скажешь.       Маркус кивает и берёт карандаш — размечает на холсте контуры будущих цветов, побегов и листьев. На каждом новом портрете цветов всё больше. Они заполняют собой пространство холста, растут вокруг Коннора и становятся его частью: пышно цветут за спиной, тянутся к центру из углов картины, крупные плотные бутоны наливаются в ладонях Коннора и падают из его рта, словно внутри корпуса им больше не хватает места.       Маркусу нравится думать, что это не просто так. Что в буйном росте цветов на картинах есть смысл. Цветы становятся сильнее, меняются, как и сам Коннор, который уже мало напоминает себя до девиации или сразу после. Андроида, который наставил дуло пистолета Маркусу между глаз — и не выстрелил, провалив самую важную и единственную миссию, ради которой и был, в сущности, создан.       Может быть, дело в этом. Может быть, поэтому Маркус вообще начал рисовать Коннора.       Он не знает наверняка.       Времени прошло много — они оба успели измениться, но так и не сблизились (не настолько, насколько Маркусу хотелось бы). Коннор редко заговаривает, а если и делает это — то словно бьёт Маркуса кулаком под дых. Каждое его слово неизменно ставит в тупик, каждая улыбка доставляет почти физический дискомфорт, и Маркус старается, но не может понять, дразнят его или нет.       — Но будь это правдой, — говорит Коннор, — то, думаю, я начал бы волноваться. Это было бы похоже на навязчивое преследование.       — Я… — ну вот, опять. Маркус не знает, что сказать, и глупо хватает воздух ртом.       — Я шучу, — говорит Коннор, отклоняется на спинку дивана, подбирая ноги под себя. — Ты слишком серьезный, Маркус.       — А ты нет? Ты почти не говоришь со мной.       — Извини, но я не думал, что ты хочешь поговорить, — отвечает Коннор. — Ты постоянно занят на совещаниях и по работе, а если нет — то играешь на фортепьяно или рисуешь. Я думал…       — Нет, — говорит Маркус. — Ничего. Мы можем поговорить.       — Ладно, — отвечает Коннор. — И ты можешь рисовать с меня. Если захочешь. Я не скажу Гэвину. Я проанализировал его реакции — уверен, что он просто завидует.       — Да? — Маркус улыбается. — Хочет, чтобы и его кто-то нарисовал? Какой мазохист решится на такое?

[5]

      — Можешь попозировать?       — Да. Наверное.       — Хорошо, — тихо говорит Маркус. — Ляжешь?       — Как?       — Так, чтобы… — Маркус пытается подобрать слова, но решает, что показать проще. Он оставляет кисти и подходит к Коннору, наклоняется к нему — и чувствует на себе пристальный, хорошо знакомый взгляд. Маркус ловил его на себе и раньше — словно Коннор вот-вот решится на что-то.       Маркус кладёт ладони Коннору на плечи — осторожно надавливает, заставляя его откинуться назад. Затем берёт его за правую руку, прижимает её к груди — здесь Коннор будет держать пышный букет бордовых роз.       Маркус осознаёт, что именно делает, когда его рука уже тянется к лицу Коннора. Большим пальцем он касается нижней губы, надавливает, заставляя Коннора слегка приоткрыть рот — и тот подчиняется.       — Сможешь не двигаться?       — Я постараюсь.       Маркус — и он искренне в это верит — не хотел, чтобы прикосновение вышло настолько чувственным. Его ладонь ложится на бедро Коннора, поднимается немного вверх, задерживается чуть дольше, чем нужно — и это первый раз, когда они касаются друг друга с той самой ночи в церкви.       Проще не пытаться объяснить себе, чего он хочет от Коннора — и Маркус просто смотрит на него, разглядывает его лицо, которое ни разу ещё не было так близко. Ему кажется, он видит в ответном взгляде желание, и боится ошибиться.       — Маркус.       — Да?       — Ты хочешь… — звуковой процессор даёт сбой, и Коннор делает паузу. — Хочешь, чтобы я снял рубашку?       — Что?       — Полагаю, ранее у тебя не было опыта работы с обнажённой натурой?       — Я… Ты что, флиртуешь со мной? — Тихо спрашивает Маркус, поражённый этой догадкой.       — Да.       — Зачем?       — Ну, — Коннор подаётся вперёд, и Маркус, очарованный его близостью, даже не вспоминает об испорченной позе. — Саймон говорил мне, что ты умеешь быть обольстительным. Но при анализе твоего поведения мой процессор регистрирует только повышенный уровень нервозности.       — И ты решил подразнить меня?       — Я решил, что кто-то из нас должен сделать первый шаг и проявить инициативу.       — Ясно, — Маркус смеётся. — И этот кто-то — ты?       — Да.       Маркусу ответ не нравится. Коннор не врёт — его улыбка более чем обольстительна, но из них двоих лидер — Маркус. Он тоже умеет обольщать. Он пользовался этим целую вечность назад, но быстро вспоминает, что нужно делать.       Маркус подаётся вперёд, обхватывает ладонью подбородок Коннора — и целует. Коннор целует его в ответ, и в первую секунду Маркус искренне удивлён. До этого момента он всё ещё сомневался, был готов к тому, что всё это — шутка, но Коннор не даёт ему думать слишком много. Он обхватывает Маркуса за шею обеими руками, тянет к себе, и Маркус поражается жадной силе и нежности его прикосновений.       Их поцелуй так не похож на первый — и единственный — поцелуй с Норт, после которого они отшатнулись друг от друга с кристальным пониманием совершённой ошибки.       На этот раз Маркус не отключает симуляцию кожи, не пытается подсоединиться к Коннору — но знает, что мог бы. Он представляет себе мерцание искусственной кожи Коннора, и от мысли об этом возбуждение Маркуса достигает критичной отметки.       Тогда Маркус отстраняется — и чувствует, как Коннор тянется за ним, урывает короткий поцелуй напоследок.       — Прости, — шепчет Коннор.       Он смущён — бравада исчезла, и Маркус улыбается, понимая, насколько был прав: ему нравится, как выглядит бледное голубое мерцание на скулах Коннора.       — Ты в порядке?       — Да, — Коннор смеётся. — Только… Мне снимать рубашку?       Маркус поднимает с пола упавшую подушку, подсовывает её Коннору под поясницу.       — Снимай.