Гроб на двоих

Твоя мама плачет, когда звонит мне. Надрывный, безутешный, горестный плач, звук которого вызывает слезы и у меня. Уверен, ты помнишь, как постоянно шутил надо мной в такие моменты. Это не наигранные ахи и охи, которыми нас часто пугают в детстве, и с помощью которых говорят не подвергать себя опасности. Это не просто слезы, струящиеся по ее подбородку, когда однажды ты упал с дерева, не успев ухватиться за ветку. И именно тогда, когда я хочу уже спросить, что случилось, ее слова останавливают меня: — Тэхен, Чонгук. Я уже знаю, что деле в тебе, Тэхен. Она снова плачет, скорее даже рыдает, причитает, зовет меня, задыхается, когда произносит твое имя, и, Тэхен, надеюсь, ты помнишь, что мы давно не друзья, но отчего-то она не скидывает звонок, а лишь продолжает жалобно всхлипывать. Из-за тебя, Тэхен. Я знаю. — Он в порядке? — тем не менее спрашиваю через силу. — Нет, Чонгук. Не в порядке. Он попал в аварию, — всхлип. Два. — Тэхен… Тэхен… Она с горьким рыданием прерывает зарождающиеся объяснения, но мне они и не нужны. Ты мертв, Тэхен. Уже как два часа. Как ты мог поступить так? Как ты мог позволить своей матери стенать мне в телефон? Как ты мог позволить состояться этому разговору? Первому разговору между мной и кем-то из твоей семьи после стольких лет обоюдного игнорирования? Но ты мертв, и очень неправильно с моей стороны винить тебя в том, что ты больше не в состоянии контролировать. Тебя сбивает грузовик, когда ты переходишь улицу. Самое страшное, Тэхен, что я четко могу представить, как ты идешь в своей огромной рубашке и джинсах, и твои волосы, возможно, еще влажные после принятого душа пять минут назад, небрежно завиваются на концах. Ты делаешь очередной шаг, быть может, напевая себе под нос песню, которую я никогда не слышал, и внезапно все обрывается. Грузовик появляется из ниоткуда, и перед тобой пролетает вся жизнь, воспоминания обрушиваются со всей силы, и ты едва можешь сделать глоток воздуха. Тебе нужна скорая помощь, нужен кто-то, кто обнимет и скажет, что все хорошо, кто-то, кто любит тебя, и кого любишь ты. Но никто не приходит. Ни один, кто тебе так необходим в данный момент, не появляется. Ты раздражаешься, устаешь чего-то ждать, хотеть, а потом вспоминаешь меня. В твоей голове всплывает «Чонгук», смешиваясь с грустью, а мозг подкидывает все то, что когда-то произошло между нами — правильное, неправильное и что-то между. В итоге ты сдаешься. А меня все еще нет рядом, чтобы извиниться и простить в ответ. И прикрыв глаза, ты перестаешь дышать. Что больше всего меня беспокоит, Тэхен, так это то, что ты любишь этот мир. Ты каждый день просыпаешься с мыслью подарить хоть кому-нибудь частичку счастья. Ты ласковый и добрый, живой и активный. Но по какой-то причине в один день мир решает стереть твое существование, забрать тебя вот так — безжалостно и жестоко, и я не могу не спросить: как же так, Тэхен? Твоя мама до сих пор тяжело дышит мне в ухо. Уже как десять минут. Я хотел бы сказать хоть что-нибудь, чтобы облегчить ее боль, но я всегда хочу невозможного, и мы с тобой оба знаем это. Очевидно, она хочет рассказать что-то. Что-то, связанное с тобой. Ее фигура отчетливо вырисовывается у меня в голове, и то, как она сжимает в руках свою блузку, говорит о том, что она ищет подходящий момент, чтобы обрушить на меня все и сразу. Но мы больше не друзья, она прекрасно об этом помнит, и, быть может, это и есть причина, по которой она до сих пор молчит. Наверное, думает, будет ли правильным решением рассказать мне. Хотя сейчас не до этого. Потому что ее сына нет в живых. Он умер. Его нет. Вновь раздается глухой всхлип, перетекающий в слабый стон, и слезы сильнее подбираются к моим глазам, норовя скатиться по щекам одна за другой. Но я не позволю им, Тэхен, не тогда, когда она уже слышит мое неровное дыхание, которое учащается с каждой минутой перед тем, как она произносит то, что собиралась: — Тэхен написал письмо. Для тебя. Неподвижно стою, обдумывая ее слова. Ты писал мне перед смертью, у тебя было письмо для меня, ты думал обо мне. Опять же, Тэхен, надеюсь, ты понимаешь, что мы давно не друзья, а письмо всего лишь письмо. Ты мертв, а я жив. И меня выворачивает наизнанку тот факт, что как бы я ни ненавидел тебя за то, что ты разрушил нас, я не хочу, чтобы ты был мертв, Тэхен. Ни сейчас, ни когда-либо. — Хотите, чтобы я забрал его? — уточняю на всякий случай. Она кивает, но я этого и не вижу, а потом едва выговаривает дрожащим голосом: — Да. Думаю, для тебя это важно. — Спасибо, — благодарю, — спасибо. Я зайду. Ты живешь в семи минутах от меня. Раньше мне казалось это таким близким расстоянием, нужно было просто сесть на велосипед, и вот я уже у твоего дома. Но я так давно не был у тебя, Тэхен. Мы слишком долго не навещали друг друга. Поэтому этот путь длиной в семь минут я прохожу пешком, делая медленные, неуверенные, такие робкие шаги, как будто в чем-то сомневаюсь, и поэтому останавливаюсь, чтобы перевести дух. Но ты умер, и когда я столкнусь с твоими мыслями, словами и действиями, я не должен чувствовать себя неловко. Больше не должен. А помнишь, как тебя наказали за то, что ты ввязался в драку в средней школе? Если честно, я и сам сейчас уже не вспомню причину, по которой ты разозлился и вдарил тому надоедливому подростку, но мне никогда не стереть из памяти твой звонок в десять вечера. — Мне скучно, Чонгук, — твой голос звучал довольно уныло, но в то же время было понятно, что ты что-то задумал. — Чем занят? — Эм, — запнулся я и, окинув комнату взглядом, натянул теплое одеяло на подбородок. Вообще-то, тогда я собирался спать, но стрелки часов едва пробили десять, а зная тебя, можно было не сомневаться в том, что ты рассмеешься мне в трубку и начнешь нести всякую херню по типу «Ох, наш малыш Чонгук-и уже улегся в кроватку?», поэтому пришлось солгать и сказать, что я просто читаю. — Кру-уто. — Да, круто, — тупо повторил я. Ты говорил что-то еще, а потом предложил незаметно сбежать из дома. Я прекрасно понимал, что твоя мама, собственно, как и моя, расстроятся, узнай они об этом, но я был слишком молод и глуп, а ты — старше и умнее. Ты был для меня примером для подражания. Так что в итоге мы договорились встретиться на нашем месте через пять минут, и я скинул звонок. Ты был уже там, когда я подошел. Как наяву все еще помню твою высокую, освещенную лунным светом фигуру. Под открытым небом, лежа рядом друг с другом, мы проговорили целую ночь, даже несмотря на то, что нам пришлось подсунуть куртки под спины, так как трава была влажной. В тот момент я чувствовал себя таким взрослым, таким независимым и таким зрелым. А потом твои пальцы поймали мои, ты улыбнулся, и мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ. Восходящее солнце осветило все вокруг, и для меня это один из самых ценных моментов, Тэхен, о чем ты хорошо осведомлен. Тогда мне даже не приходило в голову, что однажды, в какой-то день, наши пути разойдутся. Мы же оба в курсе, что я всегда надеялся только на лучшее. Теперь нет. И никогда не буду. И ты, Тэхен, знаешь почему. Но твое письмо, Тэхен, твое письмо у меня в руках. Судя по все еще приклеенному клапану, твоя семья не вскрывала его, но если даже и так, я не узнаю об этом. А ты бы узнал? Пытаюсь убедить себя, что это просто-напросто письмо. Тебя больше нет, и ты оставил обычный клочок бумаги. Все. Мы давно не друзья. Неужели какое-то незначительное послание может повлиять на что-то? Ты мертв, и между нами уже ничего не изменить. Я все еще не твой друг, и ты все еще не мой. Подрагивающими пальцами открываю конверт. Стараюсь не показывать слишком много эмоций. Ты мне не друг, Тэхен, и я не люблю тебя, но, сука, твое письмо… Ты не начинаешь с нудного «Кому: Чонгуку» или с типичного «Дорогой Чонгук», и на секунду мне становится любопытно, как же тогда твоя мама узнала о том, что оно предназначено мне, потому что здесь нигде не мелькает моего имени. Даже на конверте. Но потом я замечаю крошечный рисунок в углу, и в груди словно плавится свинец, растекаясь и сковывая мое дыхание. Ты повсюду: в моем воображении, мыслях и костном мозгу. Но ты умер, Тэхен, стоит понять наконец. Я больше не смогу прикоснуться к тебе и спросить, почему ты так поступаешь со мной; не смогу прикрикнуть на тебя за то, что ты нелицеприятно отозвался о персонаже из очень старого развлекательного шоу, которое я настолько сильно обожал, что ты возненавидел и его, и меня. Однако ты вспомнил и нарисовал знакомую эмблему на самом краешке бежевого конверта, такую маленькую и обнадеживающую, что я вынужден уверять себя в том, что это никак не связано с твоим желанием снова начать общаться, потому что ты не любишь меня, а дружбы между нами не существует. Твой почерк не поменялся, впрочем, как и весь ты, смею предположить. Я даже могу представить то, как ты водил ручкой по бумаге; твои брови, нахмурившиеся от абсолютной концентрации, твои глаза, сфокусированные и поблескивающие пламенем свечи, твои пальцы, крепко сжимающие ручку и как будто пытающиеся наколдовать какие-то чудеса с помощью нее, но ничего не выйдет, Тэхен. Я не приду. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, сдерживая упрямые слезы, потому что ты тоже не придешь. У тебя даже нет возможности вздохнуть. Ты умер, Тэхен. Навсегда. Мне приходится повторять себе это раз за разом, потому что одна только мысль о том, что тебя нет в живых, рвет все во мне к чертям собачьим, и тем не менее ты мертв. Мертв, Тэхен. А я все еще живой, несмотря на всю мою ненависть к данному. Я тоже хочу перестать дышать, почему бы тебе не пригласить меня перейти эту улицу вместе? Твоя семья так любит меня, что ты упоминаешь об этом даже в огромном письме, которое написал на десяти страницах, не имея возможности сказать все эти вещи мне в лицо. Они говорят, что «Чонгук очень милый. Только посмотри на него», да и ты тоже так думаешь, потому что я был маленьким мальчишкой в твоих глазах; ребенком, для которого ты был тем, на кого надо равняться. Ты пишешь, что наслаждаешься каждым моментом, который мы провели вместе, счастьем, которое мы делили на двоих, глупыми улыбками, украшающими наши лица, и беззаботностью, присущей нам обоим. Описываешь в деталях каждую искру своих чувств, оголяя передо мной душу. Так глупо и невероятно, но я все принимаю. У меня снова появилась возможность вернуться в наше время, чтобы вспомнить «от» и «до», всколыхнув что-то в груди. Холод окутывает мое тело, и мне кажется, что я ощущаю тебя, Тэхен. Чувствую твои пальцы на своем плече, твой мягкий вдох-выдох, твой прерывающийся, слегка судорожный смех. Но ты ведь умер, Тэхен. Уже как три часа. Тебя нет, есть только это письмо, возможно, наша последняя надежда, но я не могу быть уверен до конца. Я больше не знаю, о чем ты думаешь, ведь мы давно не друзья. «Знаю, что мы не друзья, — твое письмо словно читает мои мысли, — но мне нужен шанс, чтобы все объяснить. Мне не нужно, чтобы ты резко перестал меня ненавидеть, но я хочу дать тебе знать, почему я так поступил несколько лет назад». Да, продолжай, Тэхен, объясни. Дай мне понять. Наверное, я все еще буду тебя ненавидеть, но, может быть, не так сильно, ты ведь знаешь, что обижаюсь я редко, но метко. Чернила в этом месте слегка неаккуратные и растертые, как будто ты сидел там, решая, будет ли справедливо объяснить важные моменты нашей жизни с помощью письма. Поэтому ты держишь в другой руке телефон с моим открытым контактом. Твой палец буквально в миллиметре от кнопки вызова, но в километре от того, чтобы осмелиться и все-таки нажать на нее. Ты не можешь. Пока нет. Возвращаешься к воспоминаниям, рассказываешь истории, которые, как ты думаешь, забыты мной, но я не собираюсь пропускать их, Тэхен, нет, даже когда уже знаю весь сюжет — как все начиналось, и чем все закончилось. Знаю, насколько важны они для тебя. В конце ты даже спрашиваешь, важны ли они так же мне, и значат ли наши детские воспоминания хоть что-то для меня. Ведешь себя так, будто не знаешь ответа, но в глубине души ты давным-давно в курсе всего, Тэхен. Читаю дальше. Твои извинения постепенно сходят на «нет», и через несколько строчек ты должен приступить к объяснениям, но ты не готов. Ты все еще думаешь, что сейчас неподходящее время для того, чтобы «дать знать, почему ты так поступил несколько лет назад». Я надеюсь, что смогу понять, но мы оба знаем, что вряд ли такое возможно. Что сложного было в том, чтобы просто рассказать мне всю правду сразу? Хочу спросить у тебя лично, но снова должен напомнить себе, что письмо — это единственная нить, которая связывает нас, потому что ты умер. Умер. Ты умер, Тэхен. Письмо — это все, что осталось от тебя, потому что ты мертв. Твое сердце не бьется, а в глазах больше нет того задорного огонька, и я начинаю кричать, когда спускаюсь к следующему абзацу — еще одной части выплеснутых на бумагу надежд и воспоминаний, до этого тщательно скрываемых. Ты задеваешь меня за живое, бьешь под дых без предупреждения. Кем ты себя возомнил, Тэхен? Пишешь «Знаю, что ты любишь меня, Чонгук», но мне кажется, ты не до конца понимаешь всю серьезность моих чувств. Я знаю, что ты знаешь, Тэхен, но как на счет того, чтобы понять, мелкий ты придурок? Здесь почерк размывается. Ты тоже плачешь, да? Из-за чего? Из-за невыносимого расстояния? Или из-за той реальности, в которой мы даже не общаемся? А, может, из-за тех слов, которые ты говорил, нет, кричал в ответ на мое «Я так люблю тебя, Тэхен. Так невыносимо люблю»? Мне никогда теперь не узнать, но зато я «могу предположить». Помнишь, как ты точно также ответил мне на мои признания тебе? Да, Тэхен, я выворачиваю твою же фразу против тебя. «Или, может быть, любил. Я не умею читать мысли. Хотя с твоей ненавистью я постараюсь смириться, в ней ведь ничего страшного тоже нет». Эти строчки пронизаны твоей горечью. Ты лжешь, Тэхен. Ты терпеть не можешь ненависть по отношению к себе, даже если она исходит от того, чьи чувства ты втоптал в грязь, и глазом не моргнув. Поверь мне, Тэхен, ничтожная часть меня действительно ненавидит тебя, так что придется в самом деле смириться с этим, но есть и другая часть меня, которая, хм, не буду повторять. Бесполезно. Ты мертв. Да и это письмо не для того, чтобы снова сказать мне, что я много на себя беру, как и не для того, чтобы дать мне пощечину в буквальном смысле. Хотя я бы предпочел последнее, ибо физическая боль ничто по сравнению с твоими словами, острым лезвием выпотрошившими мою душу той ночью. Одинокой и тоскливой ночью, о которой я до сих пор сожалею, Тэхен. Ты пишешь и пишешь, а я все читаю и читаю, попутно воспроизводя твой голос в мыслях. Все ощущается настолько реально и ясно, пока я не припоминаю, что мы не разговаривали друг с другом несколько лет. Раздражаюсь из-за этого, психую, потому что тебя больше нет, Тэхен, и я точно не смогу уже услышать твой голос. То, как ты тянешь слоги, как низко и глубоко произносишь мое имя, да и все, что мне не удавалось услышать последние года из-за какого-то глупого признания с моей стороны и последовавшего отказа с твоей. Что прикажешь мне делать дальше, Тэхен? Ты ушел, умер, и реальность, окружающая меня, начинает меркнуть, сожаления сдавливают грудь, на языке, словно горькая конфета, перекатывается твое имя, и твой голос все еще раздается в моих ушах. Но ты никогда не появишься больше, и я никогда не смогу поговорить с тобой наедине, Тэхен. Как мне продолжить читать, Тэхен? Мне так херово, но я продолжаю держать твое письмо в руках, что означает только одно — ты все еще мертв, а у меня только эти исписанные тобой листы. Схватив салфетку, вытираю лицо и нос, после чего останавливаюсь, затыкая рот рукой, и рыдаю вслух. Захлебываюсь слезами. Однажды ты сказал мне, что ненавидишь смотреть на мои слезы, потому что я становлюсь уродливым, и сейчас я мечтаю только о том, чтобы ты оказался здесь и напомнил о том, как ужасно я выгляжу, оскорбив подобными словами. Я хочу, чтобы ты был со мной. Я хочу тебя, хочу. Я хочу тебя, Тэхен. Хочу, чтобы ты снова жил. Едва разбираю следующие слова, но мне кажется, что там написано что-то, вроде «Я сказал маме, что я гей, и ее реакция была странной. Она тупо моргала». Останавливаюсь на этом моменте. — Ты слишком много на себя берешь, Чонгук. Поцелуй ничего не значит, по крайней мере, для меня, и я не совсем понимаю, зачем раздувать из мухи слона. — Ты мне не нравишься в этом плане. Мне в принципе не нравятся парни. — Прости, если сейчас разочарую, но можем ли мы перестать общаться? Одна лишь мысль о том, что я… нравлюсь тебе… Не думаю, что смогу вынести это. Ты лгал. Ты так много лгал, как я мог не заметить? «Сначала я рассказал ей, потому что она моя мама, думаю, ты бы меня понял, Чонгук. Всегда понимал. Она ничего не ответила, только упрямо сжимала губы, пытаясь выдавить слабую улыбку. Тогда я еще не до конца осознавал. На следующий день отец захотел поговорить со мной, и все было нормально, я был готов к любому ответу, который они собирались дать мне. Так что я просто сел и слушал, слушал, слушал, пока у меня не заболела голова. Однако отец не спешил останавливаться. Он видел, что его слова причиняют мне боль, но он продолжал». Твоя семья обожает меня, но уже не так сильно после этого. Я не знал, Тэхен, как я мог не догадаться? Ты просишь не винить себя за то, что произошло, но невозможно остановить растекающееся в груди чувство вины, ужасные колики, боль и тяжесть, потому что сегодня я узнал, что ты любишь меня. Ты любишь меня, и ты не стыдился этого, в отличие от твоих родителей. Ты надеялся, что они смогут принять тебя тем, кем ты являешься, но они не оправдали твоих ожиданий. Ты плакал и просил понимания, но они просто отвернулись от тебя. Они даже не пытались, из-за чего ты должен был «попросить Чонгука оставить тебя в покое, потому что это он так на тебя повлиял!». Я не знал, ничего не замечал и не интересовался. На следующий день ты позвал меня встретиться в парке, но я был занят собственными мыслями, витал непонятно где и подумал, что тогда, спустя две недели после первого нашего поцелуя, самое время признаться тебе. И вот я рассказал тебе, а ты стоял каменной статуей. У тебя не шевелились даже губы. А потом прозвучал твой ответ, который больше напоминал стрелу, пронзившую мое сердце, а не ответ. Слезы с новой силой текут по щекам, потому что тогда ты умирал внутри, а я этого не знал, уйдя глубоко в себя и ненавидя тебя, твои слова и действия. Ты пишешь, что твоя жизнь стала похожа на ад. Ты ни с кем не встречаешься, просто пытаешься общаться с окружающими. В какой-то момент твой отец начинает волноваться за тебя, снова хочет поговорить, но ты грубо отказываешь ему. Твое сердце охладело ко всему, окаменело, и ты ненавидишь себя за то, в кого превратился, но ничего не можешь с этим поделать. Ты влюблен в меня, но я больше не рядом с тобой, мы даже разорвали дружбу. Мы потеряли все, что так бережно создавали раньше. Но ты не можешь винить кого-то, кроме себя. Это причиняет тебе невероятную боль, и дважды в неделю ты плачешь в подушку перед сном, говоря, что это последний раз, но потом понимаешь, что так уже длится многие годы. От кого-то из наших соседей ты узнаешь, что я нахожу себе парня. Они интересуются у тебя, что ты чувствуешь по этому поводу, поскольку знают, что мы «лучшие друзья на века», но теперь уже больше нет. Ты говоришь, что рад за меня, и это абсолютная правда, ты действительно рад за меня. Потому как то, что я встречаюсь с кем-то, означает, что я не такой несчастный, как ты, и как бы извращенно это ни звучало, это приносит и тебе счастье. Тэхен. Не знаю что сказать, но ничего не изменилось. Ты все еще тот, в ком я нуждаюсь. Прошло много лет. В твоем письме говорится, что ты должен был забыть обо мне. Но ты не забыл, не смог, и, проснувшись сегодня утром на своей кровати, ты наблюдаешь за небольшой молью, летающей у люстры на потолке. У нее крошечные и не очень красивые крылышки, но она двигается так смело и свободно, что ты хочешь быть ею. Ты лежишь в своей комнате и смотришь на глупую моль, и вдруг я — это все, о чем ты можешь думать, поэтому ты встаешь, находишь ручку с бумагой и начинаешь писать. Это больше похоже на чудо, Тэхен, то, что ты пишешь свое письмо всего за день до того, как грузовик сбивает тебя. «Я неживой». Ты как будто знал, что это произойдет, или, может быть, ты в самом деле был в курсе всего, а это письмо ты написал нарочно только для того, чтобы я перестал тебя ненавидеть, чтобы ты смог спокойно умереть. Однако я знаю тебя, Тэхен, ты не лжешь насчет письма и нашего ужасного расставания. Через неровный и поплывший почерк ты рассказываешь мне всю правду того, что «Я люблю тебя, Чонгук, люблю тебя. Люблю, люблю, люблю…». Ты уже не так сильно ненавидишь своих родителей, как раньше, хотя часть тебя все еще не может терпеть их и винит в том, что они разрушили то, что могло бы вылиться в настоящую любовь между нами. Также ты думаешь, что они не заслуживают письма или вообще хоть чего-то от тебя. Но сегодня, Тэхен, ты должен знать, сегодня они уже больше не родители. Их сын умер, не оставив после себя ничего, кроме конверта с детским рисунком в углу для того, кто мог бы стать его любимым человеком. Но ни для них, ни для кого-либо еще, чья любовь тоже важна для него, он не оставил. Потому что их любовь поверхностная. Они не любили его настоящего. В твоем письме двести сорок три извинения. Я считаю их, Тэхен. Но мне кажется, что это несправедливо по отношению к тебе, потому что да, ты причинил мне боль, ужаснейшую боль, но ведь и я тоже ранил тебя, даже не осознавая того. Ты заставляешь меня давиться слезами, но и я заставлял тебя плакать. Мы жили каждый своей жизнью, но делили одну мысль на двоих о том, что ненавидим друг друга. Мы квиты. Но имеет ли это хоть какое-то значение? Тэхен, ты мертв, малыш. Тебя отняли у меня, и я должен смириться с этим, жить как-то дальше, заниматься своими делами и думать о другом, когда снова начну скучать по тебе. Но я хочу, чтобы ты вернулся, хочу, чтобы ты снова был здесь. Но ты мертв, Тэхен, уже как четыре часа. И мы давно не друзья, но я все еще люблю тебя, как и ты меня, скорее всего, ведь это письмо тому доказательство. Ты мертв, Тэхен, уже как четыре часа. И я не знаю, как усилить свою любовь, чтобы вернуть тебя, поэтому я, не обращая внимания на нескончаемый поток слез, взрываюсь криком раненого зверя и мысленно ставлю на бесконечный повтор пластинку с несбывшимися надеждами и воспоминаниями о тебе. И только.