Я тебя люблю

— Я тебя люблю. — Да ты меня уже затрахал!       Вытолкнув Ваню с кровати на холодный пол, Байльшмидт перекатился на середину постели. Нет, ну, сколько можно говорить об одном и тоже, он что, попугай что ли. И если попугая хоть заткнуть можно, прикрикнув на него, то этому побоку вообще будет. И ведь если бы хотя бы раз в день говорил, так нет, при каждом удобном случае: «Гил, я люблю тебя», «Я люблю тебя», «А ты меня любишь?» Да Гилберта уже тошнит от этой фразы. Да что там от фразы, он, как только слышит слово «люблю», у него уже ком в горле стоит. Чего он ждёт от Гилберта? Ответа? Слов любви? Нет, он, конечно, догадывался, что Ваня тот ещё дурак, но не настолько же, чтобы не видеть очевидного. Ему что, мало того, что Байльшмидт к нему чуть ли не каждый день приходит? Пусть радуется малому. Хоть он и был старше своего брата, Людвиг за ним следил как курица-наседка. Куда, зачем, почему так поздно и ещё массу вопросов, на которые Гилберт уже заколебался придумывать оправдания. По его словам, он вообще занялся учёбой в местной библиотеке и ходит по вечерам в парк кормить бедных несчастных уточек. Что о нём думает младший Байльшмидт, знать он совсем не хотел. — Вообще-то, если по факту, то затрахал ты меня, а не я тебя, — встав с пола и сев на край кровати, Ваня хотел вернуться на своё законное место. — Ты ещё скажи, что тебе не понравилось. — Понравилось.       Нет, ну и как прикажите с ним после этого разговаривать? Гилберта хватило только на то, чтобы перекатиться на другую половину кровати, отвернувшись к стенке. Не хватало ещё, чтобы он видел смущенного Гилберта. Нет, он, конечно, не сомневался в своих способностях по поводу секса, а выносливостью мог и похвастаться даже. Просто вот такое вот открытое признание, было не в духе Гилберта, но зато было в духе Брагинского. Он вообще слишком часто говорит о том, о чём думает. Так что Байльшмидт очень часто слышит, какой он милый или красивый. Гилберт терпеть не может всей этой девчачьей хренотени, поэтому скрывает своё смущение за язвительными комментариями.       Скрип кровати оповестил о том, что Брагинскому видимо, надоело пялиться на чужую спину и он, наконец, лёг. Чужая рука тут же легла на талию, притягивая к себе. Гилберт терпеть не мог, когда его без спроса притягивали в объятья. Да и вообще он обниматься не очень любил, особенно после секса. И так жарко было, а тут ещё и сзади тело, которое греет ни чем не хуже печки. И если сначала Гилберт сопротивлялся, то потом смирился и даже сам частенько перекидывал руку через чужое тело, притягивая к себе. В одну из их ночей Байльшмидт проснулся по привычной для него нужде и, не увидев рядом парня, сначала не придал этому значения. И лишь потом он нашёл его на кухне: укутавшись в плед, Брагинский стоял около открытого окна, а в надетых наушниках играло что-то похоже на классическую музыку. Гилберт не задавал вопросов, он просто остался с ним до утра. А по наступлению рассвета, Ваня, наконец, рассказал, почему ему страшно спать одному. Тогда-то Гилберт, впервые сам притянул парня к себе в крепкие объятья. А после слов, что он никуда не уйдёт, он почувствовал как тело, сжатое в объятьях, задрожало. И с того дня, Брагинский уже не просыпался среди ночи, Гилберт для него был лучше всякого снотворного. — Гил, — холодные губы, оставили на шее мягкий поцелуй, от которого Гилберт вздрогнул. — Гилберт. — Я в следующий раз кляп тебе куплю. — Зачем? — Ваня приподнялся на локте, вопросительно уставившись на немца. — Я думал, тебе нравится, когда я… — Чтобы ты хоть иногда затыкался и дал мне спокойно поспать! — Гилберту пришлось открыть глаза, и повернуть голову в сторону парня. — Ну, Гилберт. — Брагинский, если ты сейчас не заткнёшься, то я найду более подходящее занятие твоему рту, — если честно, то сил у него не было совсем, ему просто хотелось спать. — А ты меня любишь?       У Байльшмидта даже глаз задергался от такого заявления. Ему правда будет не жалко денег и тем более времени, чтобы найти, чёртов кляп, потому что иначе Гилберт просто вырвет ему язык. Можно было психануть и уйти. Обидеться на этого придурка и не приходить хотя бы неделю. Но его хватило только на то, чтобы встать и, стянув с кровати одеяло, и не обращая никакого внимания на скулёж Брагинского, уйти спать на диван.

***

— Гил, а ты знаешь, что я тебя очень люблю. — Сука, Брагинский, не наваливайся на меня, ты не пушинка!       Тёмный переулок улицы совсем не освещался. Вот на дороги денег хватило, а на один долбанный фонарь на всю округу нет. И нет бы, хотя б одной машине проехать, так нет же, как назло вымерли все. Или что, русский народ теперь в полвторого ночи дома в кроватке лежит и видит десятый сон? Как-то Гилберту в это слабо верилось, хотя бы потому, что ему пришлось забирать пьяного Брагинского из бара. И вместо того, чтобы сладко спать, он буквально нёс на себе парня. Его страсть к алкоголю Гилберт ещё в начале отношений отсёк на корню. Знал он, как тот пьёт и как быстро напивается. И нет если бы как все нормальные люди, спать уйти, так нет, начинает ныть о своей несправедливой жизни. Так в общем Байльшмидт и узнал, что Иван по нему с ума сходит. Ну, Гилберт тогда тоже был слегка не в адеквате, ну и поцеловал его. А потом всё как-то быстро закрутилось и вот они уже встречаются больше трёх месяцев. — Гил, а Гил, а я у тебя один? — Вань, ты блять отдельный вид индивидуума, — Гилберт в который раз уже закатил глаза, — ещё одного тебя, мир не переживёт.       Почему-то всё изменилось в одно мгновение. Вот Гилберт идёт и отчитывает парня, а через секунду, закинутая на плечо рука сжимает горло Байльшмидта. У парня перед глазами проносится картина его удушенного тела, брошенного на тротуаре. Шутка конечно смешная, а ситуация не очень. Его хриплый смех, привлёк взгляд аметистовых глаз. Расширенные зрачки буквально закрывали всю радужку глаз. Если бы Гилберт его не знал, то подумал бы, что он хочет его задушить. Но он пробыл с ним достаточно, чтобы знать, что сейчас Брагинский его проверяет. Начать брыкаться, значит показать, что ты чего-то недоговариваешь. Впервые в жизни, Ваня его схватил за горло, когда Гилберт пытался ему соврать. Он уже и не помнит, что тогда послужило причиной, но в дальнейшем, это стало их проверкой на верность. В порыве страсти один из них мог начать душить другого, но потом, так же страстно заглаживал вину, перед охрипшем парнем. Нужно лишь подождать, но то, как хватка на шее становится сильнее, стало напрягать Байльшмидта. — Я спрошу ещё раз, — голос Брагинского был мягким и на удивление спокойный. — Я у тебя один? — А ты как думаешь? — Гилбрет хрипло усмехнулся. — Конечно, один, идиот.       Стоило хватке пропасть, Гилберт тут же закашлялся. Хватая ртом воздух, он прикоснулся ледяной рукой к собственной шее. Если останутся синяки, то он просто убьёт этого придурка. Рядом стоявший Иван просто смотрел на то, как Байльшмидт пытается восстановить сбившееся дыхание. Кажется, ему было больно, но ведь они привыкли причинять друг другу боль. Или адреналин так подействовал, то ли это было что-то иное, но Гилберт, схватив парня за воротник футболки, притянул к себе, вовлекая в поцелуй. Ваня не заставил его долго ждать и в ту секунду ответил. Но если сначала он пытался перехватить инициативу, что получалось из вон рук плохо, ему ничего не оставалось, как сдаться. И в ту же секунду, Байльшмидт отстранился, и Ваня почувствовал удар под дых. В другой бы раз Брагинский ответил бы, но сейчас ситуацию менял выпитый алкоголь, который сразу попросился наружу. Гилберт отошёл от согнувшегося парня, презрительно фыркнув. И пока Брагинский опустошал свой желудок, Гилберт успел отписать брату, что сегодня домой не вернётся. Не бросать же этого алкаша одного. — Никогда больше не смей во мне сомневаться, — Байльшмидт протянул ему руку. — Я сказал, что не брошу тебя, значит, не брошу.       Всё же Брагинский был большим ребенком, вечно требующим к себе внимание. А ведь Гилберт привык. Привык смотреть в эти большие аметистовые глаза, гладить мягкие светлые волосы пока он спит, привык к его постоянным выходкам. Да порой он вёл себя как эгоист, но не Гилберту об этом говорить. Но всё же, утром он прочитает ему лекцию о том, что нехер пить, если не умеешь, особенно одному. А сейчас он будет сжимать чужую руку, и тащить за собой белокурого парня.

***

      То, что у Брагинского есть две сестры, Гилберт знал давно. Но то, что одна из них с головой не дружит похуже самого Вани, узнал совсем недавно. Видимо ничего не скрывавший от сестёр Брагинский, рассказал о том, что теперь они могли не беспокоиться о нём и его личной жизни. Но видимо Наташе — так звали младшую, это пришлось не по душе. Поэтому на следующий день Гилберт встретился с голубоглазой маньячкой, которая угрожала ему расправой, если тот не оставит её драгоценного братца в покое. Байльшмидт тогда понял, что в семье Брагинского находятся одни ненормальные.       Ещё вчера Ваня ныл о том, что завтра поступит в продажу какая-то там книга его любимого автора, и под этот щенячий взгляд аметистовых глаз, Гилберту пришлось согласится с ним сходить. Не то, чтобы Байльшмидт не любил выбираться в город, даже наоборот, он чаще всего сам тащил Брагинского на улицу. Хоть для этого и требовалась масса терпения, потому что этот домосед лучше дома посидит и фильмец 90-х годов посмотрит, чем выйдет наружу. Но чтобы он сам предложил куда-то сходить, да ещё и Гилбертом, Байльшмидт даже на всякий случай проверил погоду, не намечается ли какого-нибудь урагана или чего хуже.       Казалось бы, что может пойти не так. Кроме того как дверь ему откроет девушка с длинными платиновыми волосами. Гилберту даже захотелось ущипнуть себя, для проверки, не снится ли ему очередной кошмар. Но нет, это был не сон. По словам Брагинского, Наташа пришла ещё с утра, соскучилась так сказать по братцу. Уже тогда Байльшмидт догадался, что если бы она захотела, то пришла в любой другой день, а тут ей понадобилось именно сегодня приходить. Она же не дурочка, знала всё: и любимого автора Ивана, и когда книга поступит в релиз и уж точно, когда он соберётся за ней идти. Хоть по Ване и не сказать было, что он расстроен, но Гилберт то видел, что эта вымученная улыбка ему даётся с трудом. Байльшмидту в принципе тоже не улыбалась возможность весь день провести с этой чокнутой, но и уходить он не собирался. Раз хочет провести время с братцем, то придётся терпеть и общество Гилберта.       От попытки выцарапать друг другу глаза, их останавливал только кухонный стол и сам Брагинский. Сидеть друг напротив друга, прожигая взглядом — этим они занимались на протяжении нескольких минут. Откинувшись на спинку стула, Гилберт скрестил руки на груди, показыя всем своим видом, что эта игра в гляделки ему приносит удовольствие. По Наташе же было видно, что она может в любую секунду встать, и запустить той самой кружкой, которую Ваня поставил перед ней, в Байльшмидта. — Братик, а что он здесь делает? — наконец подала голос девушка. — У меня тот же вопрос к тебе. — Я полное право имею приходить к своему брату. — А я полное право имею приходить к своему парню, — Гилберт не думал уступать ей даже в словесной перепалке.       Повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь позвякиванием ложки о кружку. Брагинского вообще всё устраивало, он совершенно спокойно собирался выпить чаю, с тремя ложками сахара. А ещё так же спокойно, представлял, как будет убивать этих двоих, если сегодня из-за них он не сможет купить ту самую книгу, которую ждал около трёх месяцев. — Наташ, мы собирались в книжный, так что… — Хорошо, я согласна, — Наташа резко вскочила с места и подошла к брату. — А? На что? — Как на что? Пойти с тобой! — голубые глаза буквально светились счастьем. — Не с этим же зеком тебе в свет выходить. — Да ты совсем страх потеряла блондинка! — Подскочивший к ней Гилберт, схватив её за плечо, оттащил от Вани.       Воспользовавшийся перепалкой, Брагинский как можно незаметнее ретировался. Разнимать их не было ни желания, ни времени, так что ему ничего не оставалось, как уйти. Да Наташа его сестра, и вроде как он должен быть на её стороне, защищать от нападок Гилберта, но с другой стороны Байльшмидт являлся его парнем. И если же сестра не могла обижаться на Ваню долго, и на следующий день могла сама прийти с извинениями, то Гилберт слишком гордый и упрямый для такого. Он мог полностью игнорировать Брагинского, забыв о его существовании. А такое наказание Ивана совсем не устраивало. Так что вставать ни на чью сторону он не собирался. Поэтому он просто взял и ушёл, при этом запирая за собой дверь. Да, была опасность вернуться уже в руины вместо родной квартирки, но это единственный способ помирить этих обоих. «Я вернусь через полтора часа, надеюсь, за это время вы найдёте общий язык»       Гилберт чертыхнулся, этот придурок снова сбросил звонок. Он, правда, взял и оставил его с этим чудовищем в юбке. А ещё говорит, что любит. Вот не станет Гилберта, и кто его будет защищать от этой полоумной? Хотя Байльшмидту было наплевать на неё, он планировал дождаться возвращения Брагинского и вот тогда уж отыграться на нём. Но больше всего нервировал её взгляд. Смотрела и молчала, и хрен догадаешься, что ей надо. Поэтому Гилберт ничего лучше не нашёл, как достать книгу из-под микроволновки, кажется, она там стояла для опоры, после чего техника наклонилась под опасным углом. В принципе даже если упадёт, это будут не его проблемы. Пройдя мимо девушки, он смерил её презрительным взглядом. Раз она так хочет последить за ним, то, пожалуйста. А она ведь реально пошла за ним следом в комнату. Байльшмидт пытался игнорировать её присутствие, поэтому плюхнулся на чужую (такую ли чужую?) кровать, открывая книгу.       Не сказать, что ему было интересно читать: сюжет крутился около главной героини, которая была влюблена в какого-то там офицера, который имел жену и двое детей. Так вот почему это произведение писанины служило подставкой. До жути скучная история, с массой предсказуемой поворотов сюжета. Брагинский, что, реально читает такую хрень? Гилберта в принципе хватило ненадолго, через какое-то время глаза стали закрываться и, отложив книгу, он не заметил, как уснул.       Гилберт недавно заметил такую хрень, как чуткость сна. Если посреди ночи Ваня вставал, то Гилберт открывал глаза и ждал, пока он вернётся. А если его не было больше пяти минут, значит опять бродит по квартире в бессоннице. Именно из-за Брагинского он таким стал, однако это ему совершенно не мешало. Гилберт привык присматривать за младшим братом, так что это было что-то типа привычки. А присматривая за ним, он точно знал, что Иван ему за это благодарен. И именно сейчас, он не открывая глаз, понял, что что-то не так. На его бедрах в прямом смысле кто-то сидел. Руки шарили по телу, залезая под футболку, оглаживая плоский живот. Гилберт тяжело выдохнул и, облизнув сухие губы, не спешил открывать глаза. Движения становились всё смелее, и только когда настойчивая рука легла на пах парню, Байльшмидт гаркнул: — Наташа блять!       Серьёзный взгляд алых глаз уставился на Наташу, сидящую на его бедрах. Она явно была в помешательстве от такого поворота событий. Удивление резко сменилось на её обычное выражение лица. Не прекращая свои манипуляции над парнем, она смотрела прямо в глаза немцу. — И как ты узнал, что это я? — Ваня намного тяжелее тебя и руки у него нежные, а твои грубые, — Гилберт схватил её за тонкое запястье. — И у него совсем другая манера соблазнения.       Не то, чтобы Байльшмидт вообще был в курсе, как может соблазнять Иван, но блефовать ему никто не запрещал. Всё, что мог позволить себе Брагинский, так это поцеловать спящего парня, ну, а уж после этого Гилберт брал всё в свои руки. Но ей этого знать было совсем не обязательно. Ей, кажется, и этого аргумента хватило, чтобы убрать руки от чужого тела, чему Гилберт был, несомненно, рад. Он себя полноценным геем не считал, и что-то подсказывает Байльшмидту, если бы он сдался и пустил всё на самотёк, а он мог вполне себе это позволить, то Наташа бы подтвердила свои догадки о том, что Гилберт кобель. А ему совсем не нравилось светиться такой репутацией. — Ты любишь Ваню? — У вас, что это семейное что ли?! — собиравшегося встать Гилберта, опрокинули обратно на кровать. — Любишь или нет? — Послушай, я, конечно, понимаю, что ты помешанная на Ване и всё такое, но, — Байльшмидт сделал паузу, подбирая нужные слова, — он в надёжных руках, успокойся уже, сестричка.       Гилберт надеялся, что такой ответ её устроит, потому что он не собирался клясться в вечной любви к Брагинскому. Если он когда-нибудь и скажет эти три дурацких слова, то только тогда, когда будет полностью уверен не только в своём партнёре, но и в себе. — Если я узнаю, что он плакал по твоей вине, то я тебя убью, самым извращённым способом.       Уже слезая с немца, Наташа больше не смотрела на него. А Гилберт был рад, наконец, встать и размять затёкшие конечности. В её словах Байльшмидт был уверен на все 110 процентов и ведь не побоится руки запачкать. Но он не боялся ни её угроз, ни чего то другого. Гилберт тот ещё мудак, но не настолько, чтобы заставлять человека плакать из-за него. Особенно если этим человеком будет Ваня.

***

— Гилберт, — Брагинский остановился, и обернулся на Байльшмидта. — Ну что ещё? — А ты меня любишь? — Да сколько можно?! — огрызнулся немец. — Тебе что, не хватает того, что я для тебя делаю или что?!       Не дождавшись ответа, Гилберт стремительно пронёсся мимо Брагинского, задев того плечом. Он настолько уже заебал Байльшмидта с этим признанием, что сил терпеть уже не было. Зачем слова, если он может действиями это показать. Так нет, Брагинскому обязательно надо, чтобы Гилберт сказал эти дебильные три слова. Ну не может же он сказать, что это его смущает до такой степени, что слова застревают где-то в районе глотки.       До квартиры Брагинского он добрался быстрее самого хозяина, поэтому пришлось ждать пока тот поднимется на пятый этаж и откроет дверь. Давно пора было дать Гилберту запасной ключ, всё-таки он ему уже не чужой. Да и эта квартира уже как дом родной, при том, что там была половина шмоток самого Гилберта. Он у него оставаться стал довольно часто, потому что «лень идти домой, я у тебя пару дней перекантуюсь», а Ваня был не против. Ему нравилось, когда по утрам на его кухне Байльшмидт, открывая холодильник, ругался, что в нём даже нет того, на чём могла бы мышь повеситься. Брагинский иногда даже уже забывал, что это его квартира, потому, часто спрашивал, что и где лежит. И ведь все, потому что Гилберта раздражал бардак и вместо того, чтобы проводить выходной с Ваней, он мог целый день уделить уборке. Брагинский не раз говорил, что он ведёт себя как домохозяйка в пятилетнем браке, за что, кстати, и получал сырой тряпкой по заднице. Ждать долго не пришлось, увидев поднимающегося парня, Гилберт поднялся с холодного пола. — Ну, наконец-то, давай открывай быстрее, я пиздец голодный. — Гилберт, иди домой. — А? Я и иду. — Ты не понял меня, — Ваня заставил себя улыбнуться и посмотреть на Гилберта, — я имел в виду к себе домой.       Открыв дверь, Брагинский проскользнул в дверной проём и собирался было её закрыть. Быстро сообразивший Гилберт схватил ручку двери и потянул на себя. Уступать из них двоих никто не хотел. — И что это значит? — Гилберт отпусти… — Я спросил блять, что это значит?! — рявкнул немец.       Ваня не хотел ничего объяснять ему, но вот объясняться с соседями из-за громких криков, не хотелось сильнее. Открывать он не собирался, но неужели Гилберт реально не понимает, в чём провинился. Что ж, тогда придётся сказать. — Мне приятно, что ты пытаешься мне угодить, но Гилберт, я хочу не этого. — Брагинский, сейчас ты откроешь эту ебучую дверь и… — Гилберт Байльшмидт, мы не будем видеться до тех пор, пока ты не скажешь, что любишь меня, — Ваня сам от себя, не ожидая, повысил голос, перебивая ругань немца.       Гилберт был отличным парнем с отвратительным характером. У него есть всё: внешность, харизма, и даже его мания величия самим собой, не кажется таким уж и плохим качеством, он отличный любовник и даже если бы он отказался с ним встречаться, то Брагинский был бы рад остаться с ним друзьями. Нет, Ваня в нём не сомневался, особенно в его верности, но ему хотелось увидеть, как ради него, Байльшмидт переступит через свою извечную гордость, если, конечно, такое возможно. — Вот значит как, отлично.       Почему-то не этих слов ждал Ваня. Да он ждал, что Гилберт будет стоять на своём, убеждая его не творить больше подобной херни, но вышло всё совсем по-другому. Байльшмидт просто развернулся и ушёл, даже не посмотрев в сторону Брагинского. Ваня поймал себя на мысли, что хотел догнать немца, остановить его и извиниться. Не такого разговора он ожидал, совсем не такого. Не такого, после которого остался горький осадок.       Дни сменяли друг за другом слишком быстро, а Гилберт всё так же сидел дома и тратил время за просмотром какого-то сериала. Происходящее его мало интересовало, просто ему было интересно, как люди могут вот так просто сказать «Я тебя люблю». Он совсем не планировал этого, когда пришёл поздно домой, громко хлопнув дверью, проклиная Брагинского. Он думал, что посидит пару дней дома и тот сам не выдержит, позвонив первым. Но сколько бы раз Гилберт не проверял телефон, там не было ни одного пропущенного звонка и даже сообщения. Нет, ну раз он такой гордый, то Гилберт тоже не лыком шит и уж недельку то точно выдержит без него. Но как так вышло, что даже компания собственного младшего брата не приносила того удовольствия, которого он получал вместе с Ваней. Поэтому уже на вторую неделю, он решил взять себя в руки и перестать страдать самобичеванием. Но всё оказалось намного сложнее, чем он себе представлял. Стоя перед зеркалом, Гилберт уже несколько минут пытался заставить себя произнести хотя бы слово «люблю». Но как только представлял, что вместо своего отражения в зеркале, Брагинского, так вся уверенность превращалась в злость, а слова застревали в глотке. Хорошо, что хоть зеркало не разбил, а ведь хотел. Почему он не может сказать три простых слова, состоящих из 10 букв. Всё так легко, но в то же время невозможно. — Слушай Людвиг, — старший Байльшмидт сидел на диване, рядом с читающим газету братом, — а ты меня любишь? — Ч-чего?! — Любишь или нет? — Конечно, я тебя люблю, ты же мой брат.       Тяжелый вздох смешался с мучительным стоном. Даже Людвиг смог сказать, а Гилберт и по слогам выговорить этого не может. Да что с ним не так. Ну, любит он Брагинского, и даже не раз уже произнёс это у себя в голове, так почему он не может заставить себя то же самое произвести в реальности. Нет того, чего бы Байльшмидт не смог, но это признание, оно буквально выбила его из колеи. Чёрт, да он уже был готов признать поражение, лишь бы снова увидеть этого белокурого придурка. — Если что-то случилось, ты всегда можешь мне рассказать, — голубые глаза смотрели с беспокойством.       Если бы мог, давно бы рассказал. Не то, что бы он боялся осуждения с его стороны, просто у Людвига и отношений то нормальных не было, как он сможет ему помочь? Закрыв лицо ладонями, старшему Байльшмидту нужно было несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и сказать: — Как признаться человеку в любви?       Повисло неловкое молчание. Нет, Людвиг догадывался, что его брат совсем не уточек у пруда ходит кормить по ночам, но совсем не ожидал, что Гилберт будет спрашивать у него совета насчёт отношений. Не то, что бы он не знал, как ему ответить, просто Людвиг был немного в замешательстве. И если брат решил поделиться с ним чем-то настолько личным, то значит, у него были серьёзные проблемы. — А ты пробовал? — В том и проблема, что у меня не получается, — недовольно буркнул Гилберт. — Не обязательно, чтобы твоё признание состояло именно из фразы «Я люблю тебя».       Уже хотевший возмутиться Гилберт резко осёкся. В памяти всплыл момент из того самого сериала, в котором главный герой говорил о том, что ему нравится в его возлюбленной. Как же он сам не догадался. Было много чего, что старший Байльшмидт никогда не говорил в слух, но ловил на мысли очень часто. Потрепав младшего брата по голове, тем самым растрепав светлые волосы и вызывая недовольство у Людвига, Гилберт подорвался с места. Теперь он мог быть уверен в том, что скажет Брагинскому.       Как жаль, что вся его уверенность пропала так же быстро, как и появилась. Ну, пришёл он к нему, стоит как идиот перед дверью, а дальше то что. Не факт, что он вообще дома. Хотя в этом Гилберт сомневался. Этот домосед и шагу из дома не сделает, особенно при плохом настроение. Почему-то Байльшмидту, казалось, что без него Брагинскому тоже было не сладко. Собственный смартфон был единственным источником света, в плохо освещаемом подъезде, а Гилберт всё ещё сомневался в том, что Ваня его будет слушать. Чертыхнувшись, он нажал на вызов. Брагинский всегда отвечает не сразу: сначала впопыхах будет искать мобильник, потом, долго смотреть на имя звонившего и только после этого ответит. По резко прекратившимся гудкам, Гилберт подумал, что тот сбросил, но ошибся. Он что, ещё и игнорировать собрался?! — Так и будешь молчать? — Возможно.       И тишина. Байльшмидт совершенно не знал, как начать разговор. А громкий вздох в динамик, не предвещал ничего хорошего. — Слушай, Гилберт… — Я не скажу тебе того, чего ты ждёшь, Брагинский, — собственный голос, казался каким-то чужим для Гилберта. — Но скажу другое. — Я ненавижу тебя, за все твои ненормальные выходки, за то, что ты ведешь себя как ребенок, и за то, что ты заставляешь меня испытывать эти ёбанные чувства. Если бы предложили прожить с тобой всю жизнь или сдохнуть, то я бы выбрал второй вариант, но ты бы сдох вместе со мной.       Гилберт подавил в себе чувство нарастающей паники и продолжил: — Ты словно дохуя крепкий алкоголь, от которого я каждый день всё сильнее пьянею. И это уже перешло в зависимость, от которой избавиться я никогда не смогу.       Гилберт всю дорогу думал о том, что скажет, но так ничего путного и не придумал. Но начав, не смог просто остановиться. То, что Гилберт чувствует, нельзя просто передать тремя словами. Но если ему и правда нужно услышать это, то он пошлёт его далеко и надолго, а только скажет. Но стоило Байльшмидту замолчать, как перед ним резко открылась дверь. Не сказать, что он был удивлён, просто так не услышать его через дверь, было бы сверх тупизма. Гилберт и шагу сделать не успел, как его, схватив за руку, буквально затащили в квартиру.       Смартфон упал на пол с глухим стуком, но Гилберта меньше всего волновало то, что с ним будет. Всё, что его сейчас, да и не только сейчас, волновало, так это сухие губы и мягкие руки, сжимавшие его в объятьях. Байльшмидт забросил тому руки на шею, притягивая к себе как можно ближе. Кто знал, что за какую-то неделю можно настолько соскучиться по тому, кто раздражает его. Ну, ничего, Гилберт на нём отыграется, да так, что Ваня ещё умолять его будет. А пока, он будет кусать чужие губы до крови, и ловить тихие стоны. — Ich hasse dich so sehr dass ich liebe.       Ваня совершенно не знал немецкого, но почему ему показалось, что это и было то самое признание, которого он так ждал. Но чтобы это не было, он не станет спрашивать, и лишь ещё крепче обнимет своего любимого немца. — Я тоже тебя люблю.