Икар

      Сергей с интересом смотрел в окно на пробегающие мимо яркие пейзажи южной природы: солнце только встало и теперь весело плясало своими бликами по полям, лесам, лугам, холмам, проносящимся вдоль дороги. Немного погодя Костенко отвернулся от окна и откинулся на спинку. Внутри экипажа, несмотря на то, что немного света проникало извне, было довольно темно. Сергей почти только что проснулся, однако чувствовал себя довольно утомленным — поездка была весьма долгой, а потому тело понемногу затекало, и сидеть было вовсе не удобно.       Костенко был совсем еще молодым, двадцатидвухлетним студентом, причем весьма недурным собою: довольно стройным, хоть низковатым ростом и широкоплечим, крепко сложенным, с тонкими чертами лица, светлыми, блестящими зеленцой и амбициями глазами и огненно-рыжими волосами. В общем, таким, как все те молодые люди, которым на балах да на званых ужинах девицы стыдливо строят глазки, а старшее поколение беспрестанно прочит невест. К тому же, Сергей был весьма умен и в светском обществе зачастую остр на словцо, что еще больше красило его в глазах окружающих.       Нынче ему, да еще тройке его ближайших друзей, таких же студентов, как он, и притом не меньших охламонов, нежели сам Костенко, в голову взбрело на оставшиеся два месяца лета съездить на юг. Юношеская кровь горячая — что в голову взбредет, то и сделается, потому двумя с лишком днями ранее молодые люди с Петербургского вокзала уж сели в паровоз, везущий их, почитай, до самого Крыма. Лишь прошлым поздним вечером они ссадились, остались на полночи на постоялом дворе, а рано-рано утром, еще затемно на экипажах отправились в путь.       Наконец, судя по тому, что тряска уменьшилась, дорога стала ровнее, и вскоре мимо окон заскользили редкие домики: дачные усадебки, постоялый двор, пара лавочек, большие дома, такие, в каких обычно сдавали комнаты. Немного погодя, зданий стало меньше, зато вокруг зашелестело больше садов, запахло душистыми яблоками и морем, синий краешек которого уже виднелся в окно.       Экипаж остановился, и наружу повалили молодые люди, глубоко вдыхая полной грудью терпкий южный запах и изо всех сил потягиваясь — от долгой дороги все затекло и немного ныло. Сергей осмотрелся: перед ними красовалась довольно широкая с виду, двухэтажная усадьба, её стены и ажурные вырезки, видимо, совсем недавно были выкрашены в белый и кремово-персиковый, отчего здание в свете солнечных лучей чуть ли не сияло.       Наружу выскочил хозяин, простирая руки в приветствующем жесте и дружелюбно улыбаясь. Это был человек лет сорока трех, невысокого роста, довольно упитанный, с маленькими блестящими глазками и весьма длинными казачьими усами, впрочем, и одет он был по-казачьи. Мужчина учтиво поздоровался с приезжими, и, когда Костенко думал было что-то ему сказать, но к нему тут же обратился Миша — один из товарищей молодого человека, к слову, крайне выделявшийся из всей компании, как минимум своим ростом и внушительным телосложением, однако при этих своих параметрах, был весьма умён и интеллигентен,  — а потому Сергей предпочёл не встревать.       Покамест велись, видимо, договоры о доме, молодой человек, радуясь тому, что не ему выпало их вести, немного осмотрелся, отмечая, что при этой усадьбе весьма недурный фруктовый садик, где на некоторых деревьях уже висели яркие вишни, а на других зеленели ещё не спелые яблоки. Их теперешнее временное место жительства, как успел заметить Сергей, находилось совсем близко к морю — метров сто — сто пятьдесят, и уже красовался песчаный пляж, омываемый шумными тёплыми волнами.       Костенко обратил внимание, что какие-то люди, судя по всему, местная прислуга, принялись носить многочисленные вещи из экипажей в дом, а потому подумал, что было бы неплохо пойти, расположиться, отдохнуть с дороги, выпить чаю, может, даже вздремнуть часок-другой…       От этих мыслей, как и от намерения идти внутрь, куда уже устремились друзья Сергея во главе с хозяином, который, по-видимому, разъяснял, что здесь к чему, молодого человека отвлек почти наглый тычок в плечо. Костенко обернулся. Перед ним точно из-под земли вырос очень хороший собой юноша стройный, гибкий, зеленоглазый, так и пышущий жаром юга и молодости, в цыганских одеждах, с большой круглой серьгой в ухе и ехидной, свойственной этой национальности, ухмылочкой, пляшущей на губах. Только волосы его выдавали — слишком светлые — к тому же, под южным солнцем ещё более выгоревшие — нежели должны быть, что очень бросалось в глаза в контрасте со смугловатой, загорелой кожей.       — Барин, барин, позолоти ручку, а? — ласково и улыбчиво с характерной напевностью заговорил юноша, протягивая раскрытую ладонь. — А я тебе погадаю.       — Знаю я вас, шарлатанов, — хмыкнул Сергей. — Впрочем, держи уж, — добавил он, подумав, что от пары монет не обеднеет, а маленькое развлечение не помешает, и бросил в руку юноше деньги.       Тот ещё больше ехидно заулыбался, спрятал монетки в карман и вновь раскрыл ладонь, призывая Костенко подать ему руку. Поглядев на его ладонь, стал водить по ней пальцем, что-то бормотал, из чего Сергей мало что запомнил, и после подытожил: — Вижу, скоро твоя жизнь переменится. Денег много будет, да и должность хорошая, как учиться закончишь. А ещё совсем немного — и любовь обретёшь, откуда не ждал, большую и сильную.       Юноша, казалось, что-то ещё хотел сказать, но из дома показался хозяин, крича что-то, явно обращенное к цыганчонку, потому тот, выпустив ладонь Сергея и подмигнув ему, быстро ретировался. Костенко же так и остался стоять, глядя ему вслед и совсем не слушая, что подоспевший хозяин начал тараторить, кажется, бранясь на мальчишку, грозя, чтоб больше его здесь не видел — как потом Сергей узнал, тот пару раз таскал яблоки из хозяйского сада.       Костенко, сопровождаемый льстивыми речами хозяина бог знает, о чем, двинулся в дом, однако этот юноша теперь не шёл у него из головы: так и стояли перед ним светлые глазёнки, да лукавая улыбка — красивый чертец. За довольно скоро поданным обедом Сергей поделился тем, что с ним уже успело произойти, однако товарищи только по-доброму посмеялись и посоветовали меньше во всякие глупости верить, а то недолго себе голову заморочить вовсе.

***

      Об этом происшествии Сергей вовсе забыл — вернее, заставил себя забыть — уже через денёк-другой, однако это самое «происшествие» его забывать не хотело и о себе напоминало.       Костенко сидел на плетеном стуле в саду под уже полюбившейся ему грушей и читал книгу. Полуденный зной был душен и горяч, даже в сени деревьев ощущался дискомфорт. Молодой человек был один: отобедав с друзьями, он отправился в сад вместе с одним из своих товарищей, в то время как двое других ушли куда-то к морю, гулять и, бог весть, что делать, ну да то не Сергея дела. Впрочем, спутник Костенко вскоре удалился в дом, скрываясь от жары.       Молодой человек вздохнул и откинулся на спинку стула, запрокидывая голову и глядя в причудливую сеть листьев и веток, сквозь которую проглядывались пятнышки голубого неба и пушистых белых облачков. Его донимала скука. Конечно, здесь было лучше, чем в холодном и болезненном городе, но вот заняться было совершенно нечем. Учёные книги заканчивались, а французские романы, частично взятые у сестры по ошибке при сборах в поездку, и на которые пришлось переключиться, уже порядком надоели. Разве что новые постояльцы дачи получили приглашение на завтрашний вечер к местной знатной семье — говорят, у них не реже раза в неделю собираются званые вечера, и бывать на них того стоит. Однако до завтра ещё нужно дожить и не помереть со скуки. Костенко, конечно, хотел прогуляться по окрестностям, уйти подальше, больше всего осмотреть, но одному ему идти не хотелось, а его спутники были то не в духе, то уставшие, то «ну как же на голодный желудок?», после чего по обыкновению заваливались спать.       — Что, скучаешь, добрый барин? — поинтересовался ехидный голос откуда-то сбоку.       Сергей вскинул голову и увидел стоящего чуть поодаль своего недавнего знакомого-цыганчонка, опершегося о дерево и скрестившего руки на груди. Глазёнки его так и блестели хитрецой, а на губах вновь плясала улыбка.       — Может, и скучаю. Да тебе-то что с того? — отозвался Костенко будто бы с вызовом и неохотой, хотя на деле даже рад был тому, что его тоску прервали.       Юноша ничего не ответил, лишь заложил руки в карманы своих цветастых широких штанов, вальяжно прошёлся, не отрывая взгляд от молодого человека, и плюхнулся на такой же плетёный стул почти рядом с Сергеем. Причём задрал ноги, едва ли не выше головы, закинул их на один подлокотник и упёрся спиной в другой. Костенко такой раскрепощенностью сначала был обескуражен и почти взбешен — где это видано, чтоб какие-то едва ли не бродячие юноши так свободно себя при людях, превосходящих их по статусу, вели. Этак, не принято, понимаете ли. Потому молодой человек был поражён и удивлён той же раскованностью — надо же, бесстрашный какой, неординарный, такие всегда привлекают и цепляют намертво.       — На вопрос ты так и не ответил, — напомнил Сергей. Впрочем, заметив, что его собеседник не горит желанием на это отозваться, добавил: — Ну? И кто ты, смелый такой? Как звать?       — Пашкой звать, — ответил наконец юноша.       — Откуда ж ты такой взялся, Пашка? — поинтересовался Костенко, откладывая книгу, видимо, насовсем.       — Не знаю, — отозвался его собеседник, пожимая плечами и вновь улыбаясь. — Откуда взялся, там уже нет. Нанэ ада вавир прэ свето¹. — Он рассмеялся, обнажая зубы и жмурясь. — А я человек свободный, мне можно.       — А ты, что же, цыганских кровей? Уж больно не похож, — не отставал от него Сергей.       — Конечно, не похож, — ответил Пашка. — Русский я.       — А что ж одет по-цыгански?       — А у меня семья цыганская, — последовал новый ответ, и юноша, ехидно глянув на Костенко, ещё вальяжнее развалился на стуле.       — Как это так? — вопросительно вздернул бровь его собеседник, закидывая ногу на ногу и сцепляя руки в замок на колене.       — А меня да́е² моя, почитай, младенцем и приняла, приютила, как своего вырастила. Я в таборе и живу. — Паша запрокинул голову и посмотрел на голубеющее высоко-высоко небо, покачивая ногой. — Мы с пару месяцев, как сюда приехали, впрочем, до осени уж точно никуда не денемся.       Сергей не знал, зачем юноша ему ни с того ни с сего начал, почитай, душу изливать, однако мужчину это не раздражало, а скорее скрасило скуку.       — А вас-то как звать? — беззастенчиво вопросил Паша.       — Сергей, — отозвался его собеседник.       — Вы из Петербурга, верно? — прищурился юноша.       — Уже и без ладони нагадать можешь? — Молодой человек усмехнулся, посильнее откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди.       — По вам нетрудно догадаться, — улыбнулся Паша. — Бледный, чуть осунувшийся от сырости, сюда приехали вроде отдыхать, да на южном воздухе греться, а от солнца в тени прячетесь.       — Много людей повидал?       — А то, — кивнул цыганчонок. — Как переедем на новое место, так сразу счастливится с кем-нибудь знакомство заиметь. Наблюдаю, запоминаю. Вы учитесь? — спросил он вновь после недолгой паузы.       — В университете, — отозвался Костенко, припоминая, что Пашка сам ему говорил: «…как учиться закончишь», а теперь еще спрашивает.       — Счастливый, — произнёс юноша прежде, чем Сергей раскрыл рот, чтобы задать очевидный встречный вопрос. — А меня, к счастью, читать-писать кое-как научили — ну, чем богаты, тем и рады — да больше никто ничего и не знает, хотя на том спасибо.       — Говоришь, переезжаете часто? — выдержав какое-то время молчание, спросил Сергей.       — Да, — будто бы мечтательно вздохнул Пашка. — Весь Крым исколесили. По крайней мере, со мной. А до того, как я появился, ещё много где ездили.       Юноша вдруг запрокинул голову, глядя, кажется, куда-то на солнце, потом звякнул кучей побрякушек на своих руках, поднялся на ноги, выпалив: — Ну, мне пора.       Он развернулся и направился было по тропинке меж деревьев. Сергей был уверен, что там, куда Паша идёт, в заборе есть лаз или ещё чего, но явно не калитка.       Костенко неожиданно для себя вскочил с места: — Погоди, — позвал он.       Цыганчонок обернулся, приготовившись слушать, что ему скажут, но Сергей медлил — он и сам толком не знал, чего хочет от юноши. Его компания молодому человеку отчего-то понравилась, однако предлагать ещё встречу он почему-то не решался.       — Ещё увидимся? Может, встретимся за ужином? Ну, или прогулкой? — исправился Костенко, видя, как Паша расплывается в странной улыбке, и понимая, что юноша не из того общества, чтобы проводить время за светскими вечерами и зваными ужинами.       — Может, и встретимся, — отозвался цыганчонок, подбоченившись и едва ли не гордо вскинув голову, ехидно улыбаясь. — Может, нет. Кто знает? Этак, завтра, вечерком?       — Завтра не могу, — покачал головой Сергей, и он действительно не мог, вспоминая о званом ужине, на который новоиспеченные, хоть и временные, жильцы дачного поселка были приглашены.       — Тогда послезавтра? На берегу, часов в семь вечера? — Паша чуть развернулся, намереваясь уходить. — Только помните, я человек совершенно свободный, как птица в небе. Так что, стало быть, могу и не явиться. Это уж как захочу.       Он полностью развернулся и бодро зашагал по тропинке, а Костенко смотрел ему вслед и искренне не понимал, как же так можно — назначить встречу и на неё не явиться? И притом, возможно, запланировано. Уму непостижимо. Впрочем, тут Паша был прав — он наделён бескрайней свободой, которая в нем воспитала какую-то прельщающую таинственность и что-то ещё, такое невесомое, неуловимое, но столь же притягательное. Именно поэтому юноша цеплял своей необычностью, и Сергей испытывал почти дикое желание узнать его получше.

***

      Сергей, как и обещал, через день явился в семь часов вечера в назначенное место. К своему удивлению и некому облегчению, Костенко ещё издали заприметил тонкий юношеский силуэт на массивных ветвях невысокого раскидистого дерева, стоящего метрах в четырех от самой кромки воды. Молодой человек приблизился. Наверху, метрах в двух над землей, действительно восседал Павел, свесив с ветки босые ноги, облаченные в широкие штаны. Юноша смотрел куда-то на море, розовеющее в лучах начинавшего клониться к горизонту солнца, и не сразу заметил Костенко.       — Вы пришли, — наконец ощутив чье-то присутствие и обратив внимание на Сергея, довольно промурчал цыганчонок.       — Я не мог не прийти, — хмыкнул тот.       Пашка отчего-то вдруг расплылся в улыбке, потом немного поерзал на ветке и ехидно спросил: — А, ежели я сейчас отсюда прыгну, поймаете?       — С глузду съехал? — удивленно вскинул брови Костенко. — Рухнешь.       Однако быстрее, чем он успел остановить юношу, тот легко, как воробей, соскочил с ветки, и через полсекунды Сергей обнаружил, что уже крепко держит цыганчонка за бока. Пашка стоял перед ним еще более довольным, чем несколько мгновений назад, положа, видимо, во время прыжка, руки на плечи Костенко и с интересом его разглядывая. Он был сейчас так близко, что студент невольно в очередной раз подивился: как же так можливо, что бы юноши к интеллигентам в руки с деревьев кидались?       Сергей поспешно разжал руки, убирая ладони с боков юноши, и отступая на полшага назад, дабы оказаться на более или менее приличном расстоянии. Он несколько смутился, в отличие от Паши, который, по-видимому, был крайне доволен собой. Юноша чуть развернулся и направился вдоль берега, зазывая своего спутника за собой. По дороге он начал что-то болтать, неспешно вышагивая и зарываясь пальцами босых ног в ещё тёплый песок. Костенко, однако, честно признаться, вовсе его не слушал — просто потонул в, можно сказать, самом юноше. Сергею все ещё не давало покоя осознание такого количества свободы и вседозволенности, которым обладал Паша. Это казалось молодому человеку то пугающим и каким-то едва ли не дикарским, то весьма притягательным, открытым, зазывающим.       Решив хоть ненадолго вытянуть себя из собственных мыслей и метаний, студент, обратив внимание на то, что его спутник притих, задал резонный вопрос: — И куда же мы идём?       — Во-о-он туда.       Юноша указал на верх массивной скалы, к которой они приблизились почти вплотную. Песчаный пляж побережья лихо огибал её подножие, а она сама тёмным каменистым боком нависала над самыми волнами. От пляжа наверх вела, на удивление, пологая и широкая тропинка, на которую уже ступил Паша.       — И зачем, позволь спросить? — поинтересовался Сергей, не без интереса поглядывая на местами замшелые камни, и большие островки почвы, поросшие травой и какими-то неприхотливыми мелкими цветочками.       — Вечереет. А там наверху закат смотреть лучше, — отозвался Пашка, ловко, как горный козленок, взбирающийся наверх.       Они быстро поднялись. Вид и вправду дух захватывал. Солнце уже касалось водной глади, золотя ее и раскрашивая небо такими тёплыми и нежными тонами, что невольно хотелось его коснуться, погладить кончиками пальцев, чувствуя, как по ним пробегают колкие, но приятные искорки.       Паша прикрыл глаза, остановившись, вдыхая полной грудью и прислушиваясь к ласковому плеску моря — кроме него ничего не было слышно, даже чайки, целыми днями кружившие над волнами и поющие свои громкие горестные песни, почти все куда-то попрятались. Немного помедлив, юноша сделал несколько шагов, оказываясь у самого края скалы. Сергей, взволновавшись, рванулся было к нему, но тут же сбавил шаг и приблизился к Паше неспешно и осторожно, аккуратно беря его за локоть.       — Я бы посоветовал отойти от края, — проговорил он. — Ежели отсюда свалишься, мало не покажется.       — Да? — улыбаясь, спросил цыганчонок будто бы издевательским тоном, гласящим: «Ой, а я-то и не знал». — Ну, тогда держите меня, чтобы я не свалился.       Сергей в очередной раз изумленно на него посмотрел. Поразительно: это такое большое хамство или не меньшее доверие?       — Держите-держите, — усмехнулся Пашка, вскидывая руки чуть вверх, как бы призывая взять его за талию.       Завидев, что Костенко вышел из некого оцепенения и приблизился ещё на полшага — видимо, решая, как ему теперь держать юношу — он снова отвернулся к морю, почти тут же чувствуя чужую руку, крепко перехватившую его поперёк живота. Несмотря на свою, казалось бы, худобу, Пашка оказался чрезвычайно мягким и тёплым. Сергей ощутил непонятное желание приласкать юношу. Тот раскинул руки в стороны, чуть прогнулся в пояснице, выставляя грудь вперёд, и во все глаза смотрел на закат. Море быстро остывало, а потому с тёплой суши ветер задул к воде и теперь лихо трепал волосы и свободную одежду Паши.       Костенко подумал, что юноша невероятно красивый, вот такой, залитый золотыми и малиновыми лучами, целиком и полностью отдающийся ветру, морю и солнцу. Сергей шагнул ещё чуть ближе, и все же стараясь не прижиматься вплотную к цыганчонку. Его взгляд скользнул на тонкую смуглую шею юноши, и Костенко захотелось прикоснуться к ней, провести по гладкой коже кончиками пальцев — или даже губами, экое безумство! — но он, естественно, себе этого не позволил.       — Знаешь, — заговорил вдруг Паша, почему-то неожиданно обращаясь уже не на «вы», — мне иногда, особенно, когда я смотрю отсюда на закат, так невероятно хочется ступить с края и полететь. Туда, вперёд, навстречу солнцу.       — Юный Икар, — усмехнулся Сергей.       Цыганчонок, насколько смог, повернул к нему голову: — Кто такой Икар?       — Герой одной древнегреческой легенды.       Пашка ловко вывернулся в хватке Костенко и оказался к нему лицом: — Расскажи мне эту легенду.       Сергей не понял, как они оказались сидящими почти тут же на одном из мягких островков травы. Юноша с интересом смотрел на Костенко, явно приготовившись внимательно слушать, и терпеливо ожидал. Молодой человек помедлил еще несколько секунд, точно припоминая что-то, вздохнул и начал: — Эта легенда повествует о великом художнике и скульпторе Дедале, слава о котором обошла всю Древнюю Грецию. Он был великим мастером своего дела, хорошим изобретателем, однако позавидовал мастерству своего племянника, которого сам же и обучил. В конечном итоге, Дедал убил своего племянника, и его за это попытались осудить. Тогда художник сбежал на остров Крит, где его взял под защиту местный правитель. Там Дедал вновь стал творить, но жил, почитай, в плену, потому что царь хотел, чтобы произведения искусства мастера принадлежали только ему, и не позволял Дедалу покидать Крит. Однако скульптор не желал там оставаться и из птичьих перьев, склеенных воском, смастерил огромные крылья для себя и своего сына Икара, чтобы улететь с острова. Перед отлетом Дедал предупредил сына не опускаться низко к морю, чтобы не замочить перья, и не подниматься высоко к солнцу, иначе оно растопит воск, скрепляющий перья, и крылья рассыплются. И все-таки во время полета Икар забыл про наставления отца, внял своему желанию и поднялся выше, ближе к солнцу. Воск растаял, и юноша погиб, упав в море. — Сергей замолчал.       Паша недолго сидел, ничего не говоря и каким-то печальным взором глядя на землю у своих ног.       — А что было с Дедалом после этого? — спросил он наконец.       — Он, оглянувшись, увидел, что сына нет, а после заприметил качающиеся на волнах перья из его крыльев. Поняв, что Икар погиб, Дедал все-таки вернулся на большую землю, однако до глубины души возненавидел свое искусство и тот день, когда решил сбежать с Крита по воздуху, — закончил Костенко.       Паша снова молчал. Он задумчиво, чуть прищурив глаза, смотрел на еще розовеющие волны и на стремительно темнеющее небо, по которому в сторону моря неслись редкие позолоченные облака.       — Этот Икар такой глупый, с одной стороны. Гордый, — заговорил вдруг юноша. — Но, с другой, его тоже можно понять. — Теперь уже Сергей заинтересованно смотрел на Пашу, внимательно его слушая. — Он ведь просто человек. Людям свойственно иметь мечтания и быть ведомыми желаниями. А до солнца, иногда, и вправду, так хочется дотянуться.       То ли неосознанно, то ли в подтверждение своим словам юноша вытянул одну руку вперед и чуть вверх, глядя, как стремительно по ней скользит последний луч почти скрывшегося за горизонтом солнца. Оно опускалось все ниже, и все выше по руке Паши поднималась холодная тень, а он тоже вскидывал свою кисть, стараясь, чтобы золотистое живительное тепло касалось его чуть дольше, пусть даже и всего лишь кончиков пальцев.       Когда солнце наконец окончательно скрылось, юноша опустил руку, мельком взглянув на неё будто бы с сожалением, и продолжил: — Хочется поглядеть на него совсем рядом, на такое светлое и ласковое. Прикоснуться к нему, ощутить его жар. — Он умолк, но почти тут же, кажется, на одном дыхании выпалил: — Знаете, вы тоже похожи на солнце.       Объяснять, почему студент похож на солнце, Паша не стал. Он улыбнулся и отвел глаза, а Сергею показалось, что он сделал это, чтобы скрыть некое смущение, легкой тенью скользнувшее по его лицу. Костенко прокрутил в голове слова, сказанные юношей о солнце, но так и не понял, в чем именно его с ним схожесть: в том ли, что весь из себя светлый и лучисто рыжий? Или в том, что показался Паше ласковым? А, быть может, юноша и к нему хочет прикоснуться? Кто его знает. Трудно понять, что творится у человека в голове, в том и состоит главная его сложность и, наверное, превосходство, вот только над чем — тоже неизвестно.       — Хорошая легенда, — вдруг вздохнул цыганчонок, опираясь руками позади себя и облокачиваясь на них, отклонившись назад. — Есть над чем подумать. Откуда вы ее знаете?       — Прочитал в книге по древнегреческой мифологии, — отозвался Костенко, впиваясь взглядом в темнеющее море, которое медленно, но верно отчего-то начинало разыгрываться.       — А еще какие-нибудь легенды помните? — будто бы с надеждой спросил Паша, оборачиваясь к молодому человеку.       — Может, и помню, — Сергей отчего-то вдруг переменил свой тон на подобие того, каким цыганчонок изображал ехидство, — но, согласись: будет неинтересно, если я расскажу их тебе за один вечер, не так ли?       Юноша на мгновение замер, а после кивнул головой, как бы соглашаясь.       — Книги это хорошо, — вдруг добавил Паша, снова возвращаясь к прошедшей теме. — Мне нравится читать.       — И у тебя есть что читать? — поинтересовался Костенко.       — Нет, — вздохнул юноша. — У меня есть несколько книг, но я их все уже прочел не по одному разу.       Сергей вдруг подумал, что вполне может подарить Паше книги из тех, что привез с собой. Он сам в любом случае может еще хоть сотню таких купить дома, а юноше они явно не помешают.

***

      Костенко, как и решил, подарил юноше с пару десятков книг — в основном это было что-то, связанное с наукой, историей, философией, однако присутствовала и пара томиков различных рассказов и даже несколько тех самых любовных романов. Молодой человек отдал романы Паше без лишних колебаний — сам он их бы и не прочёл, а сестрёнке, если та возмутился, ещё не один такой купить может. К тому же, кто знает, может, юноше понравится.       Сергей ещё не раз прогуливался с Пашей: почти каждый вечер — редко, когда не встречались, — а иногда и днем или утром они вместе бродили то вдоль побережья, то по округе, то заглядывали в светлый лес, раскинувшийся неподалёку от поселка, то в сам посёлок. Иногда сидели вместе в саду арендованного студентами домика. Его хозяин, конечно, Пашу явно недолюбливал, и Костенко пришлось с ним договариваться, пару раз даже материально.       Цыганчонок даже несколько раз посещал дом, где жили приезжие студенты. Он бывал там вечерами, когда жильцы собирались на небольшие посиделки. Несмотря на то, что друзья приехали компанией, они часто проводили время по отдельности, занимаясь своими делами, а по вечерам за ужином собирались, делились последними новостями, да и в целом общались, как и подобает друзьям.       Признаться честно, явившись на такое застолье в первый раз, Паша был крайне смущен. Всеобщее внимание было приковано к нему, а к такому он был непривыкшим. Впрочем, всей компании юноша пришёлся по душе, его радовало, что никто не отнёсся к нему, как к человеку более низкого статуса, хотя такое расположение было не редкостью в подобных кругах интеллигенции, что уж говорить про высший свет.       Костенко в тот вечер выдохнул свободно. Бывало, он рассказывал о Паше, когда товарищи интересовались, как проходит его отдых, и тогда друзья обычно наперебой начинали спрашивать, что же в этом юноше такого, и почему Сергей до сих пор его им не представил. Костенко нынче сдался и предложил Паше хоть раз навестить их компанию вечером. Теперь же, глядя на то, что все юношей явно довольны и против него ничего не имеют, Сергей почувствовал себя более или менее спокойно.       Особенно интересовался Пашкой Александр, который их всей компании студентов, пожалуй, больше всех увлекался историей и всякими народностями — это, не соврать, было его настоящей страстью. Потому он весь вечер засыпал юношу вопросами о быте, укладе, традициях и ещё много о чем, на которые цыганчонок едва успевал отвечать. После того, как Паша все-таки что-то говорил, Александр с энтузиазмом восклицал: «Как интересно!», и с нескончаемым интересом вновь возобновлял свои расспросы.       — Полно тебе, Саша, — прервал его наконец товарищ — Миша, тот самый внушительного вида студент. — Прекрати пытать юнца. Павел, — неожиданно обратился он к цыганчонку, — лучше спойте нам что-нибудь.       — Спеть? — переспросил юноша, не понимая, откуда соизволила взять корни такая просьба.       — Спойте, — повторил Михаил. — Вы что-то говорили про песни. Спойте, просим. Али конфузитесь?       — Не то чтобы, — нерешительно пожал плечами Паша.       «Просим! Просим!» — разнеслись несколько раз по комнате негромкие возгласы молодых людей.       Цыганчонок обвел всех молодых людей чуть смущенным взглядом, разок-другой кашлянул, прочищая горло, и наконец запел:

Зазвенели золотые стремена, Покатилась златоглавая луна, И разнесся по-над степью скрип подпруг — Уезжаешь, не сказавшись, верный друг. Уезжаешь, не предав и не виня, Ночь черна, чернее гривы у коня. Звезды в гриву бубенцами вплетены, Всем возлюбленным разлуки суждены. Ты пройдешь меж засыпающих шатров, Ты пройдешь меж потухающих костров. Мне захочется обнять и, не дыша, Напоить тебя из звездного ковша, Степь колышет серебристую траву, Я тебя неслышно «милым» назову. На прощание южный ветер закляну, Обещания твои сполна верну.³

      Юноша пел неспешно, протяжно и очень глубоко. Его голос точно рисовал картины, о которых повествовалось в песне. Все присутствующие словно затаили дыхание, не смея прервать цыганчонка. Сергей не мог от него оторвать глаз — всё глядел и глядел, будто потонув в одном только этом мальчишке. И чудилось уже молодому человеку, точно юноша для него поет, для него одного, и все это ему адресовано. Да что уж там — и хотелось Сергею так думать, страсть как хотелось.

***

      Эту Пашину песню, этот момент Костенко не забудет, пожалуй, никогда, как не забудет и то светлое, солнечное утро, когда юноша ещё до рассвета постучал в его окно и вытащил на улицу. Они тогда ушли на луг, раскинувшийся у кромки леса, в отдалении от дачных домов.       Над высокой, едва ли не по пояс, травой висела лёгкая белесая дымка тумана. Веяло утренней прохладой и свежестью. Почти неуловимо пахло какими-то дикими луговыми цветами, многие из которых свои яркие головки держали ещё закрытыми. Солнце до сих пор не встало, но небо уже посветлело, и оттого начали просыпаться редкие птички, негромко, отдалённо, мелодично вычирикивавшие какие-то витиеватые мелодии. На листах растений лежали крупные капельки росы. Кое-где стрекотали цикады, оставшиеся ещё с ночи. Было так хорошо, что, казалось, вся жизнь насквозь чувствуется, душа просыпается, все тело, каждая его частичка трепещет, точно целую вечность ждала этой прохлады, одного только глотка воздуха, насыщавшего все вокруг лишь в тот самый миг.       Рассвет придал еще больше красок природе, размалевывая все сначала нежными и тёплыми, а после — смелыми, будто бы игривыми тонами. Впрочем, солнце, поднявшись, забрало себе чарующий туман и свежую влажность, точно впитывая их в себя, и оставило взамен знойную сухость.       Было жарко. Паша и Сергей сидели в тени раскидистого дуба, расположившегося на краю луга, хоть и чуть поодаль от кромки леса. Костенко полулежал-полусидел, опершись верхней частью спины о массивный ствол дерева и согнув ноги в коленях. В руках он держал книгу — «Цимбелин» Шекспира. Юноша пристроился рядом с молодым человеком, с интересом глядя в книгу — тоже читал.       Они уже довольно долго так сидели — даже в моменты, когда молодые люди не взаимодействовали друг с другом, им приятно было проводить время вместе — когда Паша вдруг зевнул, потянулся, вскинул руку и плавным движением, надавив на верхнюю часть книги со стороны обложки, заставил Сергея опустить её на грудь.       — Грустная книга. Я хочу что-нибудь повеселее.       Сергей не успел и подумать, что ответить, как юноша лихо приподнялся, ловко седлая бедра Костенко, точно вскакивая на ретивого коня. Тот молча, но с нескрываемым интересом наблюдал за Пашкой — он был крайне заинтригован тем, что юноша задумал. В иной раз Сергей счёл бы это вопиющим нахальством, бессовестным поведением, однако Пашу он не гнал — Паше, видите ли, всё дозволено.       Юноша немного поерзал, усаживаясь поудобнее и чуть склонился над Костенко, с ехидством заглядывая ему в глаза и невесомо водя пальцем по белой ткани одежды на груди молодого человека, точно пробуя — скинут, прогонят ли его, если он заиграется. Впрочем, Сергей избавляться от сидящего на нём Паши не спешил. Он медленно потянулся правой рукой к юноше, касаясь его загорелой щеки и плавно оглаживая кожу. Костенко сделал это невесомо, почти неощутимо, однако цыганчонок тут же прильнул к его ладони, едва ли не мурча, как деревенский кот на солнышке. Видя, что Паша тоже не сопротивляется, Сергей скользнул рукой со щеки юноши по плечу, беря его левую кисть, и, осторожно поднеся к губам, легонько поцеловал его перста. Юноша даже рот раскрыл, задышал горячо, тяжко, глаз отвести не мог от Сергеевых губ.       — Мил я тебе? — выпалил цыганчонок.       — Мил, Пашенька, — отозвался Костенко, распрямляя свою ладонь и переплетая свои пальцы с Пашиными.       — Любишь меня? — ещё отчаяннее пролепетал юноша.       Это прозвучало резко, неожиданно. Казалось, весь мир замер. Весь, не считая Паши, который хоть и смотрел вызывающе, уверенно, все же мелко дрожал всем телом, и Костенко эту чужую дрожь чувствовал. Юноша весь трепетал перед ним. Он едва ли не с первых дней знакомства начал питать такие пылкие чувства к молодому человеку и, если бы не признался, то определенно сошёл бы с ума со дня на день.       — Люблю, — все так же спокойно ответил Сергей, и не солгал. Он действительно до умопомрачения любил мальчишку и до сих пор не знал, почему ему в этом не признался.       — А, коли любишь, поцелуй, — взмолился Паша. — Поцелуй меня.       Костенко, точно только этого и ждал. Он легко и ловко вскинул левую руку на шею цыганчонка, беря его за загривок, притом довольно грубо. Тут же молодой человек резво склонил юношу к себе, и тот, чувствуя над собой такую власть непомерную, даже простонал несдержанно, так преданно и просяще. Сергей за шею его держал крепко, совсем-совсем близко от себя, не позволяя Паше отдалиться, но и не разрешая податься вперед, чувствовал, как жарко дышит юноша. Костенко долго, изучающе смотрел на цыганчонка, впиваясь взглядом в его черты, точно видел в первый и последний раз. Паша дрожал от волнения и нетерпения, тяжело сопел, едва ли не давился воздухом, и почти с каждым выдохом из его горла вырывались тихие-тихие поскуливания. Костенко нравилось сейчас смотреть на то, каким податливым выглядит юноша. Мальчишка, который все время рисуется дерзким, беспринципным, готовым в любую секунду сотворить глупость, сейчас послушно сидит перед Сергеем и даже пошевельнутся не смеет, всего себя ему, в чужую власть, отдает и, видимо, на всё готов, лишь бы его просьбу хоть единожды исполнили.       Теперь уже молодой человек хитро улыбается и, наконец закончив наслаждаться таким чудесным зрелищем как Пашенька, тянет его на себя, уже не так резко, но не менее властно. Впрочем, он снова играет с юношей, останавливает его, совсем чуть-чуть не доведя до лица. Теперь их разделяло расстояние, пожалуй, более тонкое, чем жемчужная нить на шее какой-нибудь городской красавицы. Сергей вновь поразился тому, какой цыганчонок послушный: он уже не раз мог бы податься вперед и поцеловать Костенко, однако этого не делал, ждал позволения. Хотя и Пашино терпение не вечно, и студент вскоре почувствовал, а потом и увидел, как юноша от волнения сжимает ткань одежды на груди Сергея, да так, что аж костяшки белеют. Паша наконец не выдержал и прерывисто прошептал: «Ну пожалуйста», и только тогда Костенко, вдоволь наигравшись, сократил расстояние между ними, целуя юношу в мягкие губы. Сергей почувствовал, как мальчишка просто вспыхнул, целиком и полностью влился в жаркий поцелуй, прижимаясь к студенту всем телом. Костенко вдруг почувствовал, что пропал и луг, и цветы, и птицы, и дуб, и земля ушла из-под ног, ничего в мире не осталось, кроме Пашки, который так доверчиво и горячо с ним сейчас целовался.       Сергей не знал, как долго он целовал юношу, но, по ощущениям, прошли века. Цыганчонок наконец разорвал поцелуй и, тяжело дыша, свалился на грудь молодого человека. Костенко зарылся рукой в его волосы, ласково их ероша, склонился к Паше, невесомо целуя его в висок, чувствуя, как тот утыкается носом в чужую грудь.       — Ты невероятный, — едва дыша, зашептал юноша. — Я никогда никого так не любил, как тебя. Ты и вправду моё солнце.       Сергей вновь ласково погладил Пашу, но у него самого в груди что-то болезненно сжалось. Он вдруг с горечью подумал, что ошибся, он слишком близко подпустил к себе юношу, упустил тот момент, когда мальчишка к нему привязался. Через пару недель Костенко придется уезжать, а цыганчонка он с собой взять не может.       «Возможно, стоило солгать, сказать, что я его не люблю, — подумалось студенту. — Пережить несчастную любовь проще, чем жить в разлуке».       Впрочем, теперь уже было поздно — Сергей знал, что уже не сможет сказать Паше какую-нибудь ложь о том, что не имеет к нему чувств. Честно говоря, он не был уверен, что, приди к нему эта мысль раньше, он сумел бы юноше солгать об этом в принципе. Костенко уже жалел об этом своем глупом романе, он не хотел, чтобы мальчишка страдал от скорой разлуки. Сергей искренне надеялся, что Паша легко это перенесет, быстро его забудет. Однако он ошибся.

***

      И Паша, и Костенко понимали, что время не бесконечное, скоро придется прощаться, но никто из них не хотел ни говорить, ни даже думать об этом — ни к чему было омрачать последние светлые дни. Юноша все крутился у Сергея, не желал его покидать, впрочем, тот и не был против. Они без конца гуляли по набережной, по поселку, по близлежащим опушкам леса — где угодно; читали книги, отдыхали в саду, встречали новые рассветы и закаты — хотя ни один из них не был даже слегка похож на тот первый встреченный вместе закат — бродили порой даже по ночам, особенно на побережье, когда над морем можно было отчетливо видеть мириады ясных звезд, а днем дремали в сени раскидистых деревьев. Костенко, порой воровато оглядываясь, точно боясь, что кто-то вырвет из его рук самое драгоценное сокровище, постоянно ласкал Пашу, целовал его, шептал слова любви, хоть и понимал, что от этого боль от разлуки усилится, но всё равно ничего не мог с собой поделать. Юноша же наслаждался тем, что получал такое неимоверное количество любви, даже перестал быть таким ретивым, ехидным, сделался ласковым и смирным. Разве что с каждым днем становился все грустнее и грустнее, точно необъятная печаль пожирала его изнутри, от самого основания жизни в его хрупком тельце.       За день до отъезда Пашенька ходил совсем как не в себе. Почти всё время молчал и не улыбался вовсе, хотя Сергей каждый день с момента их знакомства видел его улыбку. Костенко старался приободрить юношу хоть немного, но выходило из рук вон плохо. Вечером мальчишка едва стоял на ногах, и было непонятно, усталость ли его обуревает — быть может, он не спит последними ночами — или цыганчонок объят такой непомерной тоской, что уже сил на неё не хватает.       — Я пойду, — стал прощаться он. — Ты, наверное, перед дорогой хочешь выспаться. — Юноша помедлил несколько секунд, отчего-то не смея смотреть на Сергея, вздохнул и добавил: — Я утром приду попрощаться.       — Может, ты... — начал было Костенко, но Паша замотал головой.       — Не стóит, не стóит, я лучше пойду.       И мальчишка ускользнул быстрее, чем Сергей успел хоть что-то сообразить. Студент допоздна сидел в комнате — то пытался читать, то просто глядел в окно на поселок, на засыпающую природу, как бы пытаясь запомнить их получше. В конце концов, он лёг в постель, хотя сон к нему упорно не шёл.       Было уже совсем поздно, когда в приоткрытое от духоты окно с улицы донёсся шепот: — Серёжа, ты спишь?       Костенко быстро сел на кровати и вполголоса выпалил: — Нет.       Он поднялся с постели, подошел к письменному столу, в отблесках лунного света нашел там свечу и спички. Комната наполнилась рыжим светом. Молодой человек взял подсвечник и подошел к окну, раскрывая его пошире и чуть перегибаясь через оконную раму. Внизу стоял Пашка, как-то виновато глядящий на Сергея.       Сергей хотел бы спросить, что юноша тут делает, но не стал — и так все было ясно.       — Заходи, коли пришёл, — махнул он рукой, отправляясь к выходу из комнаты, чтобы встретить Пашку, который пулей метнулся к входу в дом.       Они всю ночь просидели вместе. Хотелось спать, особенно ближе к рассвету, однако никто не смел смыкать глаз, никому не хотелось тратить драгоценные минуты, проведённые вместе. Тем более, Паша сможет потом спать хоть весь день, а Костенко придётся ехать ещё не одни сутки — в дороге отоспится.       Сергей лежал на кровати, а юноша расположился у него на груди. Он тяжело сопел, точно всё время пытался успокоиться.       — Не уезжай, — просил Пашка. — Не уезжай, пожалуйста.       — Не могу, родной, не могу, — с сожалением отвечал Костенко. — Я бы с радостью, но мне, правда, придётся — нужно, по крайней мере, образование получить.       Мальчишка удрученно молчал, а потом вновь затараторил: — Ну, тогда хотя бы возьми меня с собой, — взмолился он. — Мне много не надо, да я хоть сидя спать могу и крошками хлебными питаться. Я работать пойду, куда-нибудь, но пойду, сам себя прокормлю.       Юноша от перевозбуждения едва ли не вскакивал, приподнимался, отрываясь от Костенковской груди, преданно-преданно в глаза смотрел, уверял. Сергей с грустью глядел на него в ответ, гладил по голове, перебирая спутанные волосы.       — Я бы хотел, Паш, правда. Но и этого я не могу. Ты не выдержишь такой перемены.       — Выдержу! Я все выдержу! — брыкался юноша. — Я, знаешь, какой выносливый?       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — вздохнул Сергей. — Мне холод и серость давно въелись под кожу, я их уже почти не замечаю. Но ты настоящий цветок, моя хрупкая, нежная южная роза. Я видел, что с такими делает север и суровая обыденность. — Костенко погладил юношу по щеке, и тот доверчиво прижался к его ладони. — Они иссыхают, как листья поздней осенью, лишаются той радости, той любви к жизни, что пылала в них раньше. Их ничего не радует, зато гложет тоска по родному краю, по теплу, по солнцу, по этой природе, по свободе, в конце концов. Больше нет огонька в их глазах, что некогда горел жаждой жизни и счастья. — Сергей несколько секунд помолчал. — Некоторые не выдерживают и погибают.       — Уж лучше я погибну там, рядом с тобой, чем здесь, не имея возможности видеть и касаться тебя, — выпалил Паша.       — А обо мне ты подумал? — будто бы с укором спросил его Костенко. — Каково мне будет смотреть на то, как ты угасаешь? Пойми, — он взял лицо юноши в свои руки, проводя подушечками больших пальцев по его щекам, — мне тоже больно и трудно с тобой расставаться. Но ничего не поделать.       Паша посмотрел на него, отвёл глаза, понимающе кивнул.       — И потом, — добавил Сергей, — я обязательно к тебе приеду. Не знаю, получится ли раньше следующего лета, но я совершенно точно приеду.       — Обещаешь? — загорелся надеждой юноша, глядя на Костенко, и в его глазах снова заплясали искорки.       — Обещаю, — кивнул студент. — А ещё мы ведь можем писать друг другу. Я был бы счастлив получать от тебя письма.       — Буду, буду тебе писать, — затараторил юноша. — Честное слово.       — Верю-верю, — улыбнулся Сергей. — Я оставлю тебе адрес.       Паша немного успокоился и вновь рухнул на чужую грудь, прижимаясь всем телом. Они пролежали вместе до самого утра. Иногда молчали, иногда вновь о чём-то болтали, но о чём именно, вспомнить было трудно — усталость брала своё. Костенко помнил лишь горячее, жмущееся к нему тельце, помнил поцелуи, которые слепо оставлял на Паше где и как попало.       Утром все вещи уже были собраны, постояльцы готовы к отъезду, и потому, позавтракав, отправились рассаживаться по экипажам, куда прислуга уже занесла почти весь багаж. Сергей до последнего стоял, прощаясь с юношей. Тот выглядел неважно: осунувшийся от печали, грустный, под его глазами залегли глубокие тени от бессонной ночи; и всё равно цыганчонок слабо выдавливал из себя улыбку.       — Чуть не забыл, — вдруг спохватился он, запуская руку в карман своих широких штанов и выуживая оттуда золотую цепочку, на которой красовалась такая же золотая маленькая подвесочка в виде солнца, изящно растопырившего свои лучики. — Это тебе.       Сергей заметно смутился: — Да что ты? Не стоило.       — Бери-бери, — настоял Пашка. Он взял ладонь Костенко, вкладывая в неё цепочку и загибая чужие пальцы. — На память. Солнце солнцу к лицу.       — Спасибо, — улыбнулся ему Сергей, незамедлительно накидывая цепочку на свою шею. Протянув руку к юноше, он потрепал его по голове.       — Я буду скучать, — тихо прошелестел Паша чуть дрогнувшим голосом и порывисто обнял молодого человека.       — И я, — отозвался Костенко, прижимая юношу к своей груди. Один из экипажей уже отъезжал, а из второго — молодого человека кто-то окликнул, призывая поторапливаться. — Мне пора.       Цыганчонок отлип от Сергея, снова грустно на него глядя.       — Приезжай поскорее, — пролепетал он.       — Обязательно, — отозвался студент. Украдкой оглянувшись, дабы убедиться, что за ними никто не наблюдает, он притянул юношу обратно к себе, в последний раз целуя его в губы, нежно, осторожно, точно пытаясь в этот поцелуй вложить всю свою любовь. — Я люблю тебя.       Получив в ответ то же самое, молодой человек наконец покинул Пашку, забираясь в экипаж. Извозчик тут же стегнул лошадей, выводя их на пыльную дорогу. Сергей с тоской глядел на удаляющийся дом с садом, на стоящего у забора хозяина, разбредающихся слуг и печально провожающего взором экипаж Пашку. Юноша вдруг сорвался с места, кидаясь за экипажем. Костенко подумал, что даже сам мальчишка, наверное, не знает точно, зачем он бежит. А тот все нёсся вперед, задыхаясь в облаках дорожной пыли, поднимаемой экипажем, и ветер беспощадно трепал волосы и одежду юноши. Впрочем, Сергей довольно быстро отвернулся от окна — у него сердце сжималось глядеть на это зрелище. Он снова взглянул на дорогу лишь немного погодя и увидел только едва мелькнувшую за поворотом дороги цветастую одежду Паши.       Костенко бросил свой взор на проносящийся за окном пейзаж. Было так же светло, солнечно, красочно, как и тогда, когда он ехал сюда впервые, пару месяцев назад. Но теперь вид мелькающей за окном природы не заставлял чувствовать предвкушение, интерес, некую едва ли не детскую радость. Он навевал лишь горечь тоски по чему-то родному и близкому.       Сергей посмотрел на яркий, теплый свет за окном, на цепочку на своей шее и подумал о том, как Пашенька звал его своим солнцем. Костенко с сожалением усмехнулся — да, он определенно солнце. То самое солнце, которое спалило крылья Икару, ведь Сергей подпустил юношу к себе слишком близко, а тот, наивный, так и вспыхнул любовью, которой ему теперь придется догорать. Костенко корил себя за это — он не имел никакого права врываться в жизнь того прекрасного, светлого мальчишки и заставлять его страдать.       Однако, с другой стороны, молодой человек подумал, что ведь солнце не только губительно. Оно так же и дарует жизнь: пробуждает после зимнего сна всю природу, точно воскрешая её. Сергей усмехнулся, сочтя такие мысли отчасти чересчур самомнительными. Впрочем, он знал, что обязательно вернется к Пашеньке, к своему Икару, крылатому мальчику, мечтательному и светлому, снова увидит радостную улыбку на его лице и тогда, вероятно, сможет подарить ему какую-то новую, другую жизнь, которую они проведут вместе.