Хоть на край света

      Дворцовая тюрьма выглядела достаточно приличным местом по сравнению с некоторыми из тех, где Найнхарту случалось побывать в юности: сухо, тепло, имеется постель, да и кормят хоть и невкусно, но регулярно, — однако это было слабым утешением. Компания, в которой он тут очутился, тоже не особо утешала. Нет, хорошая компания, ничего не скажешь, но он бы предпочёл, чтобы Ингрид осталась на свободе. Тогда она, надо полагать, приняла бы меры насчёт этой дурацкой ситуации — столь ответственная и дотошная, не допустила бы, чтобы кто-то из её соотрядников оказался за решёткой по невнятному обвинению.       Правда, он бы здесь и не оказался, если бы не она: встрял, когда её пришли арестовывать. Наверное, не стоило, но благоразумие никогда не было его сильной стороной.       Поначалу он надеялся, что это может быть ошибкой. Или, чего уж там, глупой шуткой Азира, который не умел и не хотел притормаживать — а Ингрид принимала все выходки с ледяным спокойствием, оставляя его разочарованным, так что он пытался снова и снова.       Кажется, сама Ингрид поначалу тоже надеялась, что вся ситуация — недоразумение, которое можно разрешить, если действовать взвешенно и продуманно. Она убедила охраняющих тюрьму гвардейцев выдать ей письменные принадлежности и сочиняла прошения и апелляции — которые бесследно пропадали где-то наверху.       Это всё меньше было похоже на недоразумение, а на что похоже — Найнхарт не знал. Неопределённость пугала, но об этом он не хотел думать. Он с детства многого боялся, и не думать было единственным способом бороться со страхом.       А Ингрид — боялась ли? Хоть чего-то? Найнхарт никогда не спрашивал. Не настолько близкие у них были отношения, чтобы говорить о таких вещах. Зимняя госпожа всегда выглядела как человек, с которым в принципе не может быть достаточно близких отношений. Ни у кого.       (Что, скорее всего, неправда. Найнхарт не подсматривал, кому она пишет письма каждую неделю, но по случайности знал, что матери и сёстрам. А так часто и так длинно не пишут тем, к кому равнодушны.)       Теперь она писала только прошения, хотя прошло уже две недели с тех пор, как их заперли здесь. А последние два дня не писала ничего.       Отчаялась и опустила руки? Расправившись с завтраком, который принёс равнодушный тюремщик, она сидела молча и неподвижно, погрузившись в свои мысли, и Найнхарт почти не сомневался, что мысли эти были довольно-таки мрачными.       Тюремная роба как-то особенно подчёркивала неровную осанку — даже сильнее, чем проклятый неудачно скроенный плащ, при взгляде на который Найнхарту каждый раз хотелось сказать что-нибудь очень нелестное про портного, у которого одевается Ингрид. Мысль, что она просто покупает готовую одежду, не сильно заморачиваясь подбором, не приходила ему в голову.       Ему категорически не нравилось, как выглядит сейчас Зимняя госпожа, но он не знал, что мог бы делать. Разве что поговорить с ней.       Может быть, спросить о матери. Или о том, чего она боится. Сидеть в одной камере — тоже, знаете ли, определённая степень близости отношений.       (А ещё — подчёркнутое пренебрежение со стороны тюремщиков: запереть вместе мужчину и женщину. И в этом, скорее всего, виноват был он, потому что слишком громко выступал на тему, что куда бы её ни собрались отправить, он её одну не отпустит.)       Тем временем Ингрид, всё столь же спокойная и безразличная, сняла очки и повертела в руках, будто рассматривая. Бесцельное движение — так не похоже на неё.       — Давно хотел спросить, — задумчиво пробормотал Найнхарт. Тема для разговора пришла в голову сама собой, как обычно и бывало. — У тебя ведь нормальное зрение…       — Уверен? — хмыкнула она.       — Уверен, — отозвался он коротко. Объяснять, что, когда и как замечал — зачем? Да и не смог бы толком объяснить, потому что его наблюдательность — подарок от магии, скорее интуиция, чем логический анализ, который был бы понятен Зимней госпоже. — Так вот, у тебя нормальное зрение… И, — коротко вздохнул, глядя на неё, — красивые глаза. Так зачем ты постоянно прячешь их за стёклами?       — Единственное, что во мне есть красивого, мне говорили, — с коротким смешком отозвалась Ингрид. — Но прячу я вовсе не их.       «Единственное?» — чуть не удивился он вслух. Да, когда он впервые её увидел, ещё кадетом в имперской армии, она была невзрачной, причём, казалось, намеренно это усугубляла (он предположил, что не желала привлекать внимание, какое неизбежно привлекает девушка в преимущественно юношеском коллективе). Но спустя десять лет её фигура уже не была нескладной даже несмотря на лёгкую сутулость, а черты лица обрели гармоничность. Да и причёска, в отличие от этого проклятого плаща, ей шла…       — А что тогда? — спросил он, потому что любопытство сгубило не только кошку, а желание прямо сейчас говорить комплименты стоило пресечь. — Зачем тебе очки?       — Могу и объяснить, почему бы нет, — она продолжала вертеть очки в руках, пробегая пальцами по оправе и дужкам, но не касалась стёкол, будто аккуратность — не заляпать — была глубоко рефлекторной. — Есть определённые плюсы. Во-первых, если в бою противник сочтёт, что, сбив с меня очки, получит преимущество — его ждёт неприятный сюрприз. Во-вторых, хотя на самом деле как раз «во-первых», иногда, чтобы что-то спрятать, лучше выставить это на самое видное место.       Вообще-то «прячешь глаза за стёклами» было метафорой, устоявшимся выражением, Найнхарт не имел в виду, что она действительно... И не думал, что когда она сказала, что «прячет вовсе не их» — то имела в виду, что скрывает что-то другое.       Стоило бы уже привыкнуть, что Ингрид и метафоры существуют в разных плоскостях. Не то чтобы она их не понимает. Но почему-то порой оказывается, что понимать всё стоит буквально.       «Сердце из льда».       Ингрид улыбнулась — тонко, холодно, так, как Найнхарт никогда ещё не видел; эта улыбка резала острыми ледяными гранями прямо по живому.       …и он влюбился окончательно, насмерть.       А она продолжала говорить:       — Гвардия — даже несмотря на все попытки Азира её развалить — кое-что соображает, меня обыскали, забрали все артефакты, даже одежду, опасаясь, что я могла что-то припрятать. Всё, кроме этих стекляшек.       (Вопрос «Что, бельё тоже?» Найнхарт оставил при себе. У дам такое не спрашивают.)       — Спрятано на самом виду.       Под её пальцами дужка разломилась, открывая тонкую, покрытую замысловатым узором спицу.       — Что это? — шёпотом, будто зачарованный, спросил Найнхарт.       — «Разрыв-трава».       — Что?       — Магическая отмычка. Открывает не все замки, как её мифический прообраз — но многие. Полагаю, — она чуть пожала плечами и прижала кончик спицы к правому браслету антимагических кандалов, — мне хватит.       — Ты собираешься…       — Я собираюсь, — пошарила спицей по гладкому металлу, выискивая некую невидимую точку, и спустя мгновение браслет распался с тихим щелчком, — со своей стороны нарушить закон, потому что по отношению ко мне, а тем более к тебе, закон уже нарушен.       Зимняя госпожа и «нарушить закон» — казалось столь нелепым, что одной этой фразой она отыгралась за все его успешные и не очень попытки удивить её.       — Но не призываю к этому тебя, — продолжила она то ли мягче, то ли печальнее. — Ты оказался за решёткой из-за меня, тебе ничего не могут предъявить, кроме этого твоего вмешательства, и нетрудно придумать вполне невинную причину, почему ты так поступил. Твой отец, как почтенный и уважаемый гражданин, мог бы подать прошение…       Найнхарт удержал рвущееся с языка «Мой отец, скорее всего, считает, что я оказался там, куда стремился всеми своими действиями, начиная с подростковых лет». Если он и будет говорить с Ингрид о своей семье, то начнёт не с этого.       — А пути назад не будет. Понадобится бежать не только из тюрьмы и из столицы, но и, весьма вероятно, из страны. И это будет весьма рискованным предприятием.       — Когда это я отказывался от риска? А с тобой — хоть на край света!       — Надеюсь, всё же несколько ближе.       Зимняя госпожа и метафоры. Ну да.       Но он действительно готов был и на край света. Там, должно быть, интересно. А по дороге будет предостаточно времени, чтобы расспросить Ингрид о её семье, рассказать про свою, если она захочет слушать, объяснить, что она красивая целиком, а не только глаза… и как-нибудь ненавязчиво проследить, чтобы она не купила снова плащ такого ужасного покроя!

июнь-июль 2019