My little puppy

      Противно не было ни секунды. Это Еглич отметил для себя уже потом, лежа на вздымающемся от тяжелого дыхания боку огромного черного пса. Тот уже крепко спал, изредка подергивая мощной задней лапой. Длинная шерсть лезла в нос. Жига не выдержал и чихнул. Пес вздрогнул.. Но не проснулся. Только кольцо вокруг тощего как глист мальчишки свернулось плотнее, закрывая от чего то, что во сне видимо могло показаться враждебным. Противно не было ни секунды. Только...        Было страшно. Нет, это был не такой страх, который появляется у юной нимфетки, когда в темной подворотне к ее горлу приставляет нож жаждущий быстрой любви персонаж из милицейских хроник. Сердце в пятки не уходило, коленки не дрожали, рыдать и просить пощады не тянуло. Только что то дрогнуло внутри, когда мокрый собачий нос ткнулся туда, где раньше его и в помине не бывало. Они не сговаривались, не было никаких превращений прямо в процессе, нет... Чистый экспромт. Но чего хочет пес Еглич понял сразу. И даже не попытался оттолкнуть - Брасту он доверял полностью, без остатка, верил каждому его слову... Или грудинному рычанию, чаще похожему на то, что издают довольные кошки, нежели большой пес. Мокрый прохладный нос ткнулся во внутреннюю сторону бедра лениво развалившегося на широкой кровати, совершенного голого после душа и явно уставшего после вечернего льда Еглича. В голове что то звякнуло - Жига отчего то в одно мгновение понял, что псу не просто так не нравится его поза, но не стал ни задавать лишних вопросов, ни закрываться как невинная девица... Если Барри что то делает, значит так нужно - это он усвоил едва ли не с первого дня отношений, завязавшихся без слов и предложений, но накативших сбивающей с ног волной тепла и уюта, внезапно прорвавшегося в поведении немного странноватого, раньше казавшегося замкнутым и нелюдимым канадца.       Пес удовлетворенно мурлыкнул, одобряя подобную податливость любовника. Он сам не знал, как отреагирует его хрупкий мальчик на подобное... извращение - Браст и сам прекрасно понимал это, даже будучи в зверином обличье. Но этот запах, запах маленького робкого щенка, которому еще в пору было пищать и тыкаться носом в молочное пузо матери, подрывал всякий здравый смысл. Раньше канадец сдерживал себя как мог, ну вернее как сдерживал... Делал это со своим ребенком, иначе в своих мыслях называть тощего словенца ментальный язык на поворачивался, только в привычном тому обличье, с руками, ногами, внушительным человеческим достоинством и вечно лезущими в рот длинными спутанными волосами. Но вторая сущность брала свое, и сегодня тонкая натянутая струнка терпения оглушительно звякнула.. И порвалась, отключая всякое смущение и понимание ситуации.       Может виной тому была еще и банальная усталость - тренеров словацкой команды совершенно не устраивало прошлогоднее положение команды в турнирной таблице, и, свалив едва ли не половину вины на вратарскую часть состава, гоняли они последних просто нещадно, до седьмого пота, и если по приходу домой обратиться в огромную собаку сил Брасту еще хватило - волей неволей, но в этом обличье он ощущал себя комфортнее, то обратно было уже никак, а запах мальчишки никуда не пропадал, одурманивая и буквально требуя логического продолжения своим желаниям.       На смену мокрому носу, которому только что дали добро и даже слегка, неуверенно развели ноги пошире, тут же пришел язык. Большой и шершавый, совсем не такой, как у человека, он снова прошелся по бедру Еглича, оставляя за собой тонкую ниточку слюны, оборвавшуюся где то в районе пупка. Мальчишка вздрогнул сильнее и тихонько шмыгнул носом, пытаясь уложить в сознании пока еще достаточно скромные, но все же весьма непривычные ощущения. Пес внимательным, почти..хотя почему почти, совершенно человеческим взглядом заглянул в глаза быстро дышащего словенца. Тот явно волновался - запах побитого щенка только усилился, но даже не пытался свести ноги или оттолкнуть. Добрый знак - нужно было переходить к чему то большему,чтобы отвлечь от самой сути ситуации приятными ощущениями. В том, что он в состоянии сделать приятно ТАК, Барри даже не сомневался.       Шершавый язык двинулся дальше, неторопливо щекоча чувствительный низ живота Еглича. Вообще весь юноша был удивительно чувствительным - это Браст понял еще в их первый "нормальный" раз, когда Жига умудрился в первый раз кончить еще только почувствовав горячее дыхание канадца на своем перевозбужденном члене. А как он до этого извивался, когда Барри еще в рамках почти невинной прелюдии кусал его шею и целовал за ухом... От подобных мыслей у него до сих пор невольно, но очень приятно тяжелело внизу живота, как и сейчас. Только сейчас не было тесных джинс, которые могли скрыть появившееся возбуждение. Было большое меховое пузо, под которым все сильнее напрягалась покрытая густой шерстью мошонка, из которой вот вот угрожало появиться нечто явно непривычное взгляду словенца, так что пес поторопился улечься поперек кровати, скрывая то, чем пугать напряженного юношу еще было рано.       Барри не торопился. Только когда к старательно вылизываемому животу прижалась головка против здравого смысла одобряющего подобные действия органа, пес наконец заурчал громче и с совершенно невинным взглядом лизнул проступившую соленую капельку, получив в ответ громкий всхлип - гиперчувствительный мальчишка не кончил только из-за подкатившего к горлу комка накрывшего с головой волнения. Именно волнения, а не страха или чего-то большего. Но и ограничиваться этим Браст отнюдь не собирался - шершавый, намного более грубый чем у человека язык на этот раз прошелся по всей длине. С длинных клыков на живот капнула слюна. Барри и хотел бы привычно, по человечески взять в рот, но контролировать этот процесс в таком состоянии было намного труднее, и пес решил было ограничиться лишь мягкими, и без того чувствительными лакающими движениями, привычными собачьему телу, но было поздно - хоть волнение и мешало словенцу кончить слишком быстро, но контроль над собой он потерял уже давно. Хотя как давно..       Это он мгновенно потерял счет времени. На деле же, хватило буквально пары минут, чтобы мальчишка завыл во весь голос и, впившись пальцами в длинную шерсть за ушами пса, толкнулся навстречу. Барри издал короткий предупреждающий рык. Нет, ни в коем случае не потому, что ему не нравилось - сдерживать позывы желудка канадец отлично умел в любом... Состоянии. Это означало только одно - опасно. Больше всего пес не хотел навредить своему маленькому щеночку, мечущемуся под ним от жгучего желания большего. И все же в поединке волнения и желания сделать хорошо победил жалобный скулеж, против которого Браст был просто не в состоянии устоять.       Действовать пришлось осторожно, пес слабо представлял, как можно сделать то, о чем так настойчиво, хоть и бессловно умолял мальчишка. У собаки попросту не было губ в их привычном человеческом понимании, за которыми можно было спрятать длинные острые клыки, привычные к тому, чтобы рвать в клочья жилистое мясо и перегрызать кости, а отнюдь не ласкать нежную плоть ребенка. И все же Барри попробовал. Широкие челюсти раздвинулись и член, перекатившись по влажному от густой слюны и смазки языку, почти провалился в собачью глотку. Еглич завыл пуще прежнего, сгребаемая пальцами простынь отчаянно заскрипела, угрожая вот вот порваться. А дальше... Дальше Браст просто позволил своему малышу делать все что вздумается, подогревая отчаянные, похожие на неловкие тычки новорожденного щенка в пузо матери, толчки навстречу щекотливыми прикосновениями ловкого, грубоватого для столь нежной кожи языка. Раз - и кончик обвивает головку, щекоча где то под уздечкой, два - и он уже скользит по раздувшимся до предела венам, три - и шероховатое прикосновение проходится по всей длине, лаконично завершая подобное движение на самой чувствительной вершине головки. А четыре...       Четыре уже не было. Канадец так увлекся, что сам не ожидал, и даже как то утробно булькнул - иначе у пса не получилось, когда прямо в горло брызнула густая, показавшаяся даже сладковатой на вкус (видимо вопреки режиму его сладкоежка снова налегал на пирожные после завтрака) жидкость. Если бы собаки могли улыбаться, Барри непременно бы расплылся в удовлетворенном оскале, однако мышцы собачьей морды работали несколько иначе, поэтому довольному результатом канадцу оставалось лишь заурчать так, что кровать едва не завибрировала вместе с меховым пузом, и наконец чуть отползти назад, в какой то мере намекая, что это все. Так вратарь изначально и планировал. В его мыслях подобные извращенные деяния не были чем то вроде прелюдии к чему то большему, еще более извращенному. Отнюдь, он сам считал что и этого мальчишке хватит сполна, о своем же достоинстве, пытающемся пробуравить матрас, пес даже и не вспоминал - удовлетворение своего мальчика было для Браста на первом, втором и десятом плане.       Мальчик же, видимо, считал иначе. И когда к нему, спустя пару минут, потянулись тонкие, все еще подрагивающие пальцы, пес вздрогнул от удивления отнюдь не притворно. Он уже было собирался привычно подползти поближе, обвить словенца своим теплым шерстяным телом и сладко уснуть, видя во снах очередную страстную ночь в более привычном виде, с мокрыми от пота простынями и кончающим раз за разом Егличем, но его грубо оборвали. Пальцы явно пытались пробраться куда то под тяжелое, плотно прижавшееся к матрасу пузо. Браст устало зарычал, предупреждая - во первых, он может потерять контроль над собой, во вторых - это добром не кончится, в третьих - это не то, что стоит видеть нежной юношеской психике.       Наверное, это был первый раз, когда Жига нарушил золотое правило беспрекословного послушания. Нарушил совершенно беспардонно, но как то... Слишком мило по-детски, так что даже у Барри не хватило совести спорить и огрызаться. Мальчишка просто... Показал язык в ответ на недовольный рык и просунул ладонь под горячий живот со сбившимися в колтуны клоками шерсти. На раздумия у канадца были лишь пара мгновений. Решение пришло спонтанно, но времени на сожаления не было. Лучше один раз увидеть, испугать, но не навредить физически, чем не смочь справиться с собой и, потеряв контроль, сделать больно. Однако и эта мимолетная мысль вратаря была ошибочной. Стоило псу отряхнуться и как то показательно лениво подняться на все лапы почти над лежащим мальчишкой, тот замер, опешил... Но не отшатнулся. Под меховым животом свисала довольно привычная взгляду, так же укрытая густой шерстью, лишь увеличившаяся в размерах мошонка, но...       Дальше из нее показывалось что то совершенно непохожее на человеческий член. Это самое нечто было не меньших, даже скорее больших размеров и ярко контрастировало с черной шерстью, будучи практически малиновым на цвет. Вздувшиеся венки тоже виднелись намного более ярко - все достоинство было увито иссиня-фиолетовой сеточкой мелких сосудов, совсем не схожих с толстыми, бледно голубыми венами глубоко под кожей члена человеческого обличья. Да и формы собачья гордость была совсем иной - без выраженной головки, с намного более острым кончиком и вообще.. Для никогда не видевшего в деталях собачьей случки зрелище было, как обычно говорят в таких случаях, не для слабонервных.       Слабонервным, как оказалось, Еглич не был. Хотя это можно было предположить с самого начала - слабонервный не стал бы встречаться с оборотнем. Однако такого поворота событий Барри все равно никак не мог ожидать. Пес нервно переминался с лапы на лапу. С уродливого достоинства бессовестно капала смазка, коей было намного больше, чем у человека. А мальчишка смотрел на это каким то... Настороженно-загипнотизированным взглядом, явно что то прикидывая в своем возбужденном сознании. Рука дрогнула... И убралась на место. Канадец уже хотел было с облегчением выдохнуть и улечься на место, готовясь на завтра заглаживать вину за подобную выходку, но... Плюхнуться ему не дали. Подобравший под себя руки Жига вдруг выпрямился на локтях и.. Пополз. Пополз ближе, неуклюже, помогая себе ногами и виляющей по матрасу задницей.       А дальше все сравнения с тычущимся в пузо матери щеночком стали явью. Только вместо матери был сам Барри. А вместо соска с молоком... Даже подумать было стыдно. Зато самому мальчишке вдруг стало.. Совершенно не противно. Будто в голове мелькнуло ровно такое же сравнение, лицо озарила удивительно невинная улыбка и словенец вдруг ткнулся носом куда то в пушистую мошонку, вдыхая совсем иной запах, совсем не схожий с обычным запахом собачьей шерсти. Пахло возбуждением, однако не простым - а именно каким то звериным. И совсем даже не мерзко - псиной от Барри не пахло никогда. Скорее невероятно уютным запахом теплого меха, чем то немного похожим на свежесобранное зерно. Это было последним толчком - тощий мальчишка заурчал и... Все с тем же невинным видом лизнул торчащий розовый член. До этого момента Браст справедливо думал, что с самообладанием у него все в порядке. Но это было настолько чувствительно и никогда доселе неиспытываемо, что лапы пса задрожали и он как подкошенный рухнул на бок, в ту самую позу облепленной щенками кормящей матери. А глупый наивный ребенок только мило, по детски хихикнул и ущипнул уродливую плоть губами за кончик. Пес отчаянно заскулил и задрыгал задней лапой. Ему было... Стыдно. Одно дело - сделать приятно своему ребенку. В любом обличье. И совсем другое...       Да, он оборотень. Да, Еглич любит его и таким. Но по факту сейчас на кровати лежал тощий мальчишка и сосал у собаки. Уже именно сосал - пес заскулил громче, когда мальчик, попробовав все происходящее на вкус в прямом и переносном смысле слова, обхватил губами потемневшую плоть и неумело присосался, как щенок к соску. От этих постоянных, все усиливающихся сходств пес зажмурился и вцепился клыками в подвернувшуюся подушку. Размер явно превосходил подобное сравнение, и Жига то и дело давился, но тут же продолжал, увлеченно причмокивая и облизывая горьковатую, почему то вдруг напомнившую ему на вкус собачий корм смазку. Все это было... Слишком. Во всех смыслах и с самого начала. Но останавливаться было поздно. Пес уже не был в состоянии себя контролировать ни в едином движении. Разве что почти не толкался навстречу, хотя в подобной позе это и так бы до сложновато. Только меховые собачьи ляжки то и дело вздрагивали и чуть подвиливали, совсем немного помогая уткнуться истекающим смазкой членом во внутреннюю сторону щеки мальчишки - даже не в глотку, вопросами оральных ласк в отдающей, а не принимающей стороне он был не искушен совершенно, и сделать неприятно, а то и больно Барри не мог себе позволить даже в настолько отключившемся состоянии. А Еглич был не против. Совсем. Наоборот, он входил во вкус, облизываясь, чмокая губами и капая слюной на густо черную шерсть.       Воспротивиться накатывающему оргазму пес даже попросту не успел. Тугой клубочек внизу брюха только начал сжиматься, готовясь явить на свет то, чего у человеческого члена точно не было, но вдруг... Все кончилось. Его бесцеремонно прервали в порыве забарахтать лапами, чтобы ненароком не кончить мальчишке прямо в рот - Браст представлял, насколько это будет противно, невкусно и вообще даже тяжело физически - спермы у собаки было, как это ни парадоксально, но намного больше чем у человека, даже давно... Сдерживавшего сексуальный пыл. Брыкаться даже не пришлось. Мальчишка сам отстранился и хлопнул длиннющими, влажными от капавшего со лба, проступившего от усердия пота ресницами. Барри дрогнул и замер в растерянности. С одной стороны, он и сам готовился отстраниться, но с другой стало как то на секунду.. Обидно что ли. Причем нет, не головой, как он мог обижаться на своего ребенка. Скорее обидно было организму, который так бесцеремонно оборвали в самый ответственный момент. Пес не то заурчал, не то зарычал, и коротко, благосклонно лизнув словенца в горьковатые от его собственной смазки губы, попытался было свернуться клубком и потянуться мордой к горящему огнем органу, чтобы закончить все по простому, по собачьи, но и этого вновь не дали.       Еглич что то недовольно заворчал и со своим невинным взглядом потянулся руками к массивной шее пса, пытаясь притянуть к себе. Пес недовольно клацнул зубами. Он был на грани - и если не повалит и вставит со всем жгущем нутро желанием, то хотя бы начнет бессовестно, не слишком эстетично и совсем не по-человечески беспорядочно тыкаться возбужденным достоинством куда-нибудь в ляжку мальчишки. Проявлять подобные звериные инстинкты при своем ребенке не хотелось совершенно. Но тот, будь он неладен, снова стоял на своем, бурча активнее т цепляясь за густую шерсть на загривке. Барри вдруг резко замер и уставился требовательно вопросительным взглядом в невинные глаза ребенка. В глазах читалось - не надо так. Я себя не контролирую. Но как можно было спорить с хрупким мальчишкой, которому было достаточно до смешного мило чмокнуть огромного пса в покрывшийся испариной нос, чтобы Браст завалился на спину, сдерживаясь из последних сил, позволяя тискать себя как плюшевую игрушку?       Плюшевая игрушка, вопреки ожиданиям, Егличу была не нужна. Но вот все, что происходило далее, еще долго вызывало у канадца сомнения - уж не сон ли? В мягкое пузо пса ткнулось нечто, явно напряженное не меньше чем у него самого. Оборотень не поверил своим ощущениям. Да ладно? Картинка с хрупким мальчишкой, сосущим у огромной собаки, с трудом, но все же как то уместилась в его сознании. Совесть, желание угодить любовнику в ответ, это еще как то, но можно было понять. А вот то, что его ребенок берет в рот у пса, и у него самого от этого стоит колом? Это было за гранью добра и зла. Но и этого было мало. По крайней мере словенцу. Разрядка требовалась обоим. Немедленно. И на нее у него были совсем иные планы.       Жига был совершенно не извращенным ребенком. И эта невинность, постоянно сквозившая с его взгляде, была отнюдь не показной. Честно сказать, в свое время Браст оказался в очень неловком положении и глубочайшем шоке, когда потупив взгляд, мальчишка робко шепнул, что до него у него не было никого и никогда. Уже потом, глубокой ночью, когда измученный ласками и многократными заходами осторожного, но страстного секса Еглич крепко спал, свернувшись клубочком на мокрых простынях у него под крылом, до Барри дошло, что возможно это и было причиной того самого запаха, который в свое время буквально загипнотизировал его, стойкого до внимания к кому бы то ни было - этот запах маленького невинного щеночка, того, от которого еще отдает материнским молоком, без которого новорожденный начинает жалобно пищать каждую пару часов. Хотя ни после первого, ни после второго, ни после десятого захода запах не исчез. Только стал каким то более... Своим, уютным и будто принадлежащим части его самого. С тех пор в мыслях Барри и звал Еглича в своих мыслях не иначе, как "мой ребенок" или, реже, "мой щеночек". Хотя подобный отеческий ли, материнский ли инстинкт совершенно не мешал ему ночами по нескольку часов втрахивать своего щеночка в матрас.       Было в этом процессе что то.. Острое, диковатое, но одновременно позволяющее сблизиться настолько, насколько нельзя было этого проделать никаким другим способом. Подобный диковатый своим инцестным настроем секс стал буквально наркотиком. Как и сам Еглич. Больше всего Барри ненавидел, когда Жигу вызывали в сборную, и им представало расставаться. Пусть на несколько недель, но каждый из пересчитываемых в уме дней Браст спал исключительно в собачьем обличье - так было проще и менее стыдно за свои эмоции, свернувшись клубком на подушке, на которой обычно спал словенец, если пользоваться вместо подушки плечом или пузом оборотня становилось среди ночи неудобно, и обязательно уткнувшись мокрым носом в его домашнюю пижамку с милыми длинноухими песиками - ее Еглич выбирал сам, еще надолго повергая канадца в умиленный в глубине души фейспалм. Ну а по возвращению мальчишке даже пару раз приходилось пропускать тренировки - не от травм, ни в коем случае, а просто от тотального отсутствия сил - исскучавшийся вратарь мог в буквальном смысле сутками не выпускать его из постели.       Жига не был извращенцем. Но желание, зародившееся в его голове, конкретно в данный момент не казалось чем-то непотребным. Была, скажем так, обоюдная проблема, и нужно было как-то ее решать. Выводы напрашивались достаточно очевидно. Еглич совершенно не представлял, как это, что это из себя представляет... Но по прежнему верил Брасту без остатка. Точнее знал, что плохо он не сделает. А то, что он сам хочет, мальчишка чувствовал прекрасно - не в смысле просто хочет, для этого было достаточно заглянуть под широкое брюхо пса, а что хочет именно так, именно этой близости в полном смысле слова. Но как донести, что он готов, что он тоже хочет... Еглич не нашел ничего лучше, как отпустить шею напряженной в ожидании собаки и, краснея до кончиков ушей... Развернуться и подняться на сбитые коленки, утыкаясь горящим носом в подушку, чтобы поскорее спрятать лицо. Ровно до этого момента Барри еще не то не до конца понимал, не то не до конца верил в происходящее. Но теперь его буквально поставили перед фактом. Бери и... Бери меня. Прямо так. Мальчишка был готов отдаться любовнику даже в таком облике. Отдаться огромному псу.       У Браста перед глазами потемнело от такого безграничного доверия, которое сейчас проявлял нервно сопящий в подушку мальчишка. Чувствами накрыло с головой и пес буквально взвыл, накидываясь на смущенного донельзя ребенка. Накидываясь не в том смысле, не чтобы повалить и вставить, хотя ощутив позади себя резкое движение, тот невольно вздрогнул и вжался в матрас - так или иначе, неизвестность пугала. Пес прижался широкой грудной клеткой к заднице Еглича, обнимая его лапами. Шершавый язык снова вывалился из пасти и заскользил по спине, по выпирающим позвонкам, по горящей от смущения не меньше чем щеки заднице. От первого прикосновения между чуть расставленных ягодиц мальчишка закричал так, будто ему только что вставили по самые гланды. Пес настороженно прижал уши и повторил, как то неуклюже поглаживая лапами напряженные мышцы на боках и животе ребенка. В этом чувствовал ось и некое заглаживание вины - как бы он ни старался, но у собаки попросту не было пальцев, чтобы как следует подготовить словенца к дальнейшему.. Акту. Оставалось надеяться лишь на достаточную регулярность их половой жизни и расслабление, которое он мог обеспечить лишь так.       На то, чтобы расслабиться, или по крайней мере уже невыносимо захотеть большего, у Еглича ушло от силы минут пять. Минут пять шершавых вылизывавших прикосновений к самому непристойному и интимному, щекотливых касаний самым кончиком и наконец беспорядочных тычков языком прямо туда, внутрь, на одном из которых у мальчишки сорвался надрывный вскрик и коленки разъехались сами, в неуклюжей попытке дернуться навстречу, чтобы углубить проникновение.       Пора. Тотчас же это поняли оба. Хотя пес все еще окраинами сознания отчаянно понимал, что мальчишка совсем не понимает, чего добивается. Что секс с собакой - совсем не то же самое, что с человеком, что анатомия совсем иная, узел, сцепка... А псу поймать этот момент и сдержаться, чтобы ее не произошло, катастрофически сложно, практически невозможно... Но что-то сказать было невозможно, и, мысленно собравшись со всеми оставшимися силами самообладания, пес поднялся на задние лапы, наваливаясь уже глубже, ребрами на неприлично выпирающие лопатки тощего мальчишки, и... Ткнулся внутрь. Неуклюже, то задние, то передние лапы срывались, но ошалевший вопль мальчишки возвестил - попал. И тут же накрыло такой сносящей крышу обжигающей теснотой, что пес завыл вместе с ним в унисон, замирая лишь на несколько мгновений, чтобы тот хоть немного привык - больше было невозможно физически, как бы он ни хотел.       Все дальнейшее смешалось в одну сплошную чехарду новых, невероятно острых ощущений, вскриков, стонов, воплей и собачьего скулежа, срывающегося на хриплый рык. Еглич даже не мог представить, что это может быть настолько иначе, нежели с человеком. И главное, что не в плохом смысле... И иначе не из за меха, трущегося о его ягодицы с каждым толчком, и не от когтистых лап, то и дело наступающих на скребущие простынь ладони. Внутри словно работал отбойный молоток, раскаленный докрасна в кузнечной печи. Таких скоростей человек набрать не мог наверное просто физически. А насколько горячим был исчезающий между молочно белых ягодиц член... У словенца не хватало не то что слов, у него срывалось даже дыхание, вынуждая тело выдавать вместо осмысленных протяжный стонов надрывные короткие вскрики.       Все было слишком. Слишком горячо, слишком быстро, слишком остро, слишком чувствительно... Ровно настолько, что поймать тот момент, когда основание члена начало угрожающе увеличиваться, Барри как ни старался, но так и не смог. Зато Еглич, почувствовав что-то неладное, замер, вцепившись в подушку и испуганно вытаращив глаза. Прямо внутри него что то раздувалось, причем делало это стремительно и более чем ощутимо - кожа вокруг замершего внутри достоинства натянулась, угрожая вот вот надорваться. Поздно понявший происходящее пес взвыл от отчаяния и дернулся было назад, но, услышав вопль, вряд ли схожий с предыдущими стонами наслаждения, осознал - уже поздно. Не оставалось уже ничего, кроме как наоборот крепко схватить мальчишку передними лапами и вжаться в него, выжидая тот момент, когда узел раздуется до конца - это произошло буквально в следующее мгновение, когда Еглич уже думал, что нежная кожу сейчас разорвет в клочья. Он вдруг понял.       Что то вспомнил, может из случайно увиденного на улице, может из учебника по биологии. Внезапно перед глазами встала картинка, как это все выглядит со стороны. Тощий мальчишка стоит... Хотя какой там стоит, уже давно беспорядочно распластался на белоснежных простынях, бесстыдно отставив задницу, в которую по самый желудок засажен член огромного пса, только что трахавшего его как последнюю сучку, а он в это время стонал и кричал от удовольствия не меньше последней.. А теперь внутри него раздувается огромное нечто, не просто не дающее соскользнуть, а усиливающее в сто крат ощущение этой... Насаженности, покорной и... Додумать не удалось. Картинка перед глазами внезапно исчезла, а в следующее мгновение в ушах раздался оглушительный звон, перед глазами словно взорвалась тысяча фейерверков и мальчишка не просто кончил - он забился в буквальном смысле в судорогах, взвывая волком и все же раздирая повидавшие многое простыни. А через доли секунды ему вторил собачий вой. Пес кончал вместе с ним, рыча и выплескивая одну за другой порции густой спермы прямо в мальчишку, не упуская ни капли благодаря все еще распирающей его нутро сцепке.       Только бы не ушел... Пусть кричит, пусть ругается, буду выхаживать, заглаживать вину, только пусть не уходит... Какие-то подобные мысли крутились в голове Браста спустя минут двадцать, когда оба наконец продышались, узел постепенно исчез и очертания тела наконец стали меняться, с привычно исчезающей шерстью и вытягивающимися в руки и ноги лапами. Оба молчали. Точнее сознательно молчал Барри - ждал своего приговора, боясь даже лишний раз притронуться к распластавшемуся звездочкой на простынях мальчишке, под которым уже успела образоваться настоящая лужа из вытекающей из вывороченного нутра спермы, на которую канадец усердно старался не смотреть - было стыдно просто до состояния "пойду повешусь". Сорвался. Сделал больно. Испугал. Навредил своему щеночку, своему солнечному ребенку с невинной улыбкой и дурацкой пижамкой в песиках... Своему маленькому чуду с повышенной любовью к пироженкам и Диснеевским мультикам... - Слушай... Браст чуть не подскочил. Внутри все оборвалось. "уйди", "не хочу тебя видеть"... Он уже готов был ко всему. - Это... Еглич медленно отнял лицо от подушки и обернулся. В глазах вопреки всему здравому смыслу все так же сверкала какая то немного хитрая щенячья невинность. - А самому себе.. Ну.. Ртом.. Удобно? Так искренне и счастливо, сгребая мальчишку в тесные, переполненные нахлынувшими в мгновение чувствами объятия, Браст еще не смеялся.