Морозник - цветок ядовитый

Вдох. С каждым следующим вдохом всё труднее. С каждым выдохом ростки сильнее сжимали лёгкие. Корни проходили сквозь ткани, укреплялись там, словно в земле. Растения брали жидкость из крови, удобрения из еды, и тепло из любви. Любви, которая вскоре убьёт. Кашель с кровью, вечное давление на грудь, саднящее горло — симптомы. Смерть — освобождение, слабый огонёк в конце этого тёмного и душного коридора. Стены давили на него со всех сторон. Рома считал в голове, чтобы отвлечься от боли. Но боль физическая была намного приятнее, чем душевная. Сердце сжималось от быстрого взгляда на Артёма. Его рыжие волосы, спутанные и никогда не расчёсанные, глаза, словно глубины атлантического океана, длинные пальцы, на подушечках которых находились вечные мозоли от гитарных струн, колени с синяками от футбольных матчей — всё это заставляло внутри разгораться пожар. Но этот пожар не сжигал ростки, а лишь подпитывал. В горле появился горький привкус. Рома обожал это и ненавидел одновременно. Из всех возможных цветов Артём любит именно морозники. Именно эти ядовитые цветы. Горло слегка защекотало. Рома поднял руку вверх и попросил выйти. Учитель слегка поджал губы, но всё-таки кивнул. Рома встал из-за парты и пошёл в сторону туалета. Как только дверь кабинета закрылась, он побежал. Кашель уже начался. Горло с каждым разом всё сильнее раздирало. Металлический привкус во рту держал его в сознании. Боль отрезвляла. Рома понимал, что если кто-то узнает, то заставит его идти на операцию. Мать потащит его в больницу силой, только лишь бы оставить его в живых. Но кому нужна жизнь без чувств? Рома часто представлял себе их диалог, но поклялся себе никогда не начинать его. Боль в груди стала его неотъемлемой частью. Никто не имеет права её отбирать. Даже, если в конце это упрямство доведёт его до могилы, он будет счастлив. Рома дошёл до туалета, уже разрываясь от кашля. Приступ согнул его пополам. Горло словно резали множество мелких лезвий. Он словно съел огромное количество битого стекла. Сердце с каждым ударом всё сильнее попадало в тиски корней. Эта боль преследовала его уже почти пять месяцев. Пять месяцев косых взглядов учителей из-за постоянных выходов в туалет, прятки в ванной дома и беспокойство матери. В первое время Рома иногда пачкал футболки кровью. Он учился стирать, выводить алые пятна. Рома поднял голову и увидел себя в зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, впалые щёки. Он считал, что ему остался приблизительно месяц. В статьях писали, что больной живёт до четырнадцати месяцев в самом лучшем случае. Чаще всего до девяти месяцев. Первые приступы не такие больные, как страшные. Это страх не смерти, а причины болезни — безответной любви. Рома снова закашлялся. В раковину упали пару маленьких бутонов, красных от крови. Морозник. Белые цветы, мягкие, словно шёлк. Но когда они растут у тебя в горле, их красота слегка забывается. Рома чувствовал радость от того, что возможность дышать у него забирает именно это растение. Его Артём каждый год приносит на первое сентября, дарит одноклассницам на восьмое марта. Рома протянул пальцы в рот, дотянулся до ростков и попытался вырвать их. От боли по щекам потекли слёзы. Когда кашель слегка успокоился, парень собрал весь мусор и выбросил их в унитаз, потом вымыл раковину и рот. Лёгкие горели поле приступа, руки тряслись, слёзы текли по щекам. Единственное, что он чувствовал, боль. Боль от корней, которые продирались к сердцу, от лепестков, которые щекотали гортань, от листков с шипами, которые резали трахею, от яда. Он мечтал, чтобы она прекратилась. Во снах его преследовали синие глаза и губы улыбающиеся, звонкий смех от глупой шутки, ощущение мозолистых пальцев на щеках. Слёзы текли по щекам. Рома боялся, что это никогда не станет правдой. Пока его разрывали стебли изнутри, он был прав. Единственное, чего он так хотел, было ему недоступно. Он остался в туалете до конца урока. В голову пришла мысль забрать вещи, но Рома лишь устало покачал головой. Кашель не прекращался, поэтому сразу после звонка Рома перешёл в кабинку. — Рома, ты тут? — этот мелодичный голос Рома мог узнать из миллиона. — Ром, если ты тут, то крякни хотя бы, — в ответ послышался лишь кашель. В дверь кабинки пару раз ударили, — Если тебе плохо, то я проведу домой. — Всё нормально, — выплёвывая очередной бутон, ответил Рома. Вода в унитазе стала кроваво-красной, белые лепестки и куски плоти смешались. Во рту остался металлический привкус со вкусом травы. Грудь горела, слова едва ли складывались в предложения в голове, а те превращались в звуки через агонию. — А звучишь так, словно не нормально, — он замолчал на пару секунд. В голосе его читалось открытое беспокойство, от чего боль в груди только усилилась. — Может всё-таки домой? — Нет, — Рома сказал это, после чего согнулся в приступе. В дверь постучали сильнее. — Может, я позову медсестру? Она, честно говоря, ничего особенного сделать не сможет, но минимальную помощь окажет, — когда в ответ послышались лишь звуки рвоты, то Артём что-то быстро начал говорить и бить в дверь. — Рома, давай домой, а? — Рома попытался выговорить что-то похожее на отказ, но Артём принял эти попытки за доказательство своей правоты, поэтому куда-то побежал. Рома снова сплюнул очередной лепесток. Его тело разрывалось от цветов. Иронично было и то, что за окном уже лежит снег. Пусть морозник это и не зимнее растение, но название обязывает. Рома спрашивал Артёма, почему именно морозники, что он нашёл в этих цветах такого, что дарит его при каждом удобном случае. В ответ тот лишь посмеялся и спросил, почему Рома так любит оладьи. На том разговор и закончился. Смотреть на морозники в окружении крови было почти невыносимо. Такие красивые цветы не должны приносить такую боль. Артём слишком добрый для того, чтобы не возненавидеть их после всего. Он не принесет их на выпускной, не подарит на восьмое марта матери, не принесёт сестре в садик. Из-за этих мыслей корни ещё сильнее забирались в лёгкие. Рома вышел из кабинки, убрав всё как можно лучше, умыл лицо. Губы поблекли, лицо приняло зелёный оттенок. Выглядел он плохо. Артём будет переживать. Рома задумался над побегом, но быстро отбросил эту мысль — вещей у него не было. — Господи, Рома, что с твоим лицом? Ты что вчера съел? — Артём поглощал его своими синими глазами. Атлантический океан не настолько яркий, как эти радужки. Как же Рома хотел продолжать на них смотреть. Он бы смотрел на них вечность. Это помешательство. Это ненормально. Это ненормально. — Земля вызывает Романа, приём! — Артём щелкал пальцами перед лицом. Потом поднял вверх рюкзак. — Я пробежал марафон по всем кабинетам, подошёл к каждому и отпросил тебя, а теперь у нас в планах устроить чаепитие! — Мне казалось, что в семнадцать лет слово «чаепитие» уйдёт из твоего лексикона навсегда. — То, что мне семнадцать, не значит, что я стану более отбитым, — когда Рома попытался забрать свои вещи, Артём лишь покачал головой и пошёл в сторону выхода из школы. Рома слушал его, как и всегда. Из них двоих более разговорчивым всегда был Артём. Его разговоры ни о чём и одновременно обо всём завораживали. Его голос убаюкивал, его слова делали всё вокруг менее важным, чем размышления о выборе новой пары кроссовок: красных, которые Артём давно хотел, но они уже есть у другого члена команды, или зелёных, которые тоже классные, но они не очень подходят под форму. Жалобы про тяжёлые номера по математике или радость от выигранного матча — эти разговоры затягивали Рому и заставляли его иногда даже самого что-то рассказывать. Артём вытягивал тайны из души и обращался с этим так бережно, как только мог. Он оберегал эти знания, словно самое драгоценное. И Рома любил это в нём. Артём заговорил охранника на выходе, и прекратил разговор, подтверждая то, что им надо идти, кашлем Ромы. Артём отдал свой шарф и укутал им так сильно, что в нос лезли пушинки. Рома делал всё возможное, чтобы запомнить эти моменты. Это, возможно, их последний день только вдвоём. Он сделает всё, чтобы не испортить его. Они зашли в квартиру, и Артём ушёл на кухню. Он начал перебирать продукты в холодильнике и кричать что-то про то, что даже у него так много еды нет. Рома зашёл в ванну, закрыл дверь, включил воду и согнулся в приступе. Всю дорогу до дома он сдерживался. Цветы заполнили всю ванну, кровь стекала по ладоням. Когда он пытался помыть руки, то всё вокруг было в алых разводах. — Ром, ты там живой? — Да, — больше было похоже на кряхтение, чем на слова. Потом послышался щелчок и дверь открылась. Этому Рома остался сидеть на полу с красными руками, со ртом в крови и белыми цветами вокруг. Артём остановился в двери и осмотрел всё это. Его брови нахмурились. — Что это такое? — его взгляд остановился на Роме. — Ты болен. Давно? — его голос потерял мелодичность. Приступы случались в самый неподходящий момент. Рома согнулся пополам и начал выхаркивать бутоны. Артём подбежал и начал держать его. Он говорил и спрашивал что-то, переживал. Потом он принёс воды и поил Рому, умывал лицо. Потом, когда кашель прекратился, он оттащил его в кровать, накрыл одеялом и ушёл. Рома пытался оттолкнуть его, сказать, что всё в порядке, но Артём даже накричал в ответ, что ничего не в порядке. Через полчаса Артём вернулся с чашками чая и сел рядом, облокотившись на кровать. Он слегка поёрзал и, собравшись, сказал: — Как давно? — Меньше полугода. — Кто? — Артём выплюнул эту фразу. — Ты не рассказывал ей?  — Кому? — сознание затуманилось, и воспринимать фразы было трудно.  — Той, из-за которой ты скоро задохнёшься, — сердце пропустило пару ударов и сильнее увязло в корнях. — Скажи хотя бы кого ты удостоил такой чести, — когда Рома ничего не ответил, то Артём резко развернулся. В его глазах стояли слёзы. — Ты хоть понимаешь, как мне больно? Мы же хотели вместе поступать в университет, ты же обещал, что мы вместе снимем квартиру! — к концу фразы его голос сорвался на крик. — С кем я буду пить чай, с кем мы будем вместе обсуждать глупые моменты в фильмах, кого мне надо от муки после готовки оладьев оттирать? Мы же с самого детства вместе. Не разлей вода, — по одной щеке потекла слеза. За ней вскоре потекла вторая и третья. — Как мне без тебя? Рома сел на кровати, игнорируя попытки Артёма положить его обратно. Он взял его лицо в ладони и большими пальцами вытирал слёзы, которые продолжали течь. Артём продолжал говорить. Он всегда говорит так много. — Я люблю твою болтовню, — Артём остановил свой поток сознания и посмотрел широко открытыми глазами на Рому. — Я люблю искры в глазах, когда ты забил гол, — слёзы потекли ещё сильнее. — Я люблю, как ты радуешься очередной порции торта на празднике, — он хотел ещё сказать так много, но кашель помешал. — Кто она? Почему из-за твоей глупой привязанности я должен терять всё это? Кто она? — Рома разогнулся и вытер тыльной стороной ладони кровь с губ. Он хотел вернуть руки на лицо Артёма, когда тот потянулся и обнял его. Он прижимал его, словно мягкого медведя в садике, как он всегда делал после кошмаров. Он упёр лоб в шею Ромы и продолжил плакать и уговаривать сказать имя. — Я люблю твои глупые шутки, которыми ты всегда пытаешься убрать напряжение. Я люблю то, как ты защищаешь сестру от обидчиков. Я люблю то, как ты играешь на гитаре и улыбаешься при этом. Я люблю, как твоя нога отбивает ритм во время игры. Я люблю, как ты поёшь, — Рома слегка отодвинул Артёма, но тот вцепился в него мёртвой хваткой. Они будто вернулись в младшие классы и боялись всего после просмотра ужастика. Артём резко отодвинулся и обхватил лицо Ромы руками. Он слегка придвинулся вперёд. Рома горько улыбнулся и даже не надеялся на большее, и опешил, когда их губы соприкоснулись. Слёзы смешивались с кровью и ростками, создавая отвратительный вкус в конце. Рома полностью упал в это чувство. Это преследовало его по ночам, не давая заснуть, на уроках, окрашивая щёки в алый. Рома решил сделать то, чего клялся себе не делать. Он понимал, что умрёт в случае отказа, но не узнать ответ он так же не мог. — Я люблю тебя. Всего тебя: от мозолей до синяков, от рыжей макушки до быстрых пяток. Ты просил её имя. Единственный человек, которому нравятся морозники — это ты. Ты единственный во всём мире, который их так часто везде приносят, что уже все это знают. Артём смотрел на него с шоком и болью. Артём отрицал то, что мог причинить столько боли. Почти полгода растения изнутри раздирают его друга, а он ничего не сделал, чтобы прекратить это. Он не верил, что смог стать причиной для болезни. Он не верил, что всё чего он так хотел, было так близко, а он сам слишком увлёкся игрой в радостного и счастливого, думая, что у него много времени. — В этом виноват я? — его голос слегка сорвался. — Из-за меня всё это? — он дотронулся пальцами до груди прямо над сердцем. Он провёл пальцами вверх до горла, пытаясь нащупать цветы. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Я думал, что у тебя есть девушка, которая тебе нравится, поэтому ты отдалился от меня. Я был таким эгоистом. Рома, прости меня, если я могу… — Я люблю тебя, — перебил Рома. — Я тебя тоже люблю, — и в этот раз его поцеловал Рома. Боль в груди стала уменьшаться после каждого поцелуя, после каждого сказанного слова, после каждого объятия. Вскоре они сидели уже на кровати с чашками остывшего чая и смотрели очередной глупый ужастик. Они обсуждали будущее, которое теперь у них есть. И Рома был счастлив видеть то, как Артём радуется от каждого слова «позже» или «обязательно сделаем». Артём видел, как Рома цепляется за это будущее и, как он выделял в нём отдельное место для Артёма. Вдох. С каждым последующим всё труднее. Он словно тонет в этих чувствах. Ему хочется больше времени, хотя сейчас его намного больше, чем было раньше. Морозники — цветы ядовитые. Их корни хранят яд, но в маленьких количествах он используется, как лекарство. Морозники связали сердце, но теперь они расцветали и приносили счастье, а не медленную смерть.