Отрицая тебя.

х х х

Если этот человек твой, вы не сможете расстаться, даже если захотите. — Румбабай Гуру

Чанша, 01:00 AM — Хорошо. Ты хочешь честно? Правда? Называй место, это не телефонный разговор. — Вау. И ты правда приедешь? Чжань-гэ воспринял тот факт, что мы в одном городе, всерьёз? О-о! — Место, Ван Ибо. — Это ты мне приказываешь? А язык не высунуть? — Называй место или я кладу трубку. Молчание. — Колесо обозрения. — Серьезно? Хорошо. Сяо Чжань ненавидел то, каким его делал Ибо порой. Он не узнавал себя. Ибо умел вытащить из него нечто настолько мерзкое, что хотелось закрыться в душе и провести там несколько часов кряду, чтобы отмыться от собственных слов. Легче не становилось, он проверял. Это всегда было вопросом того, кто первый признает. Кто первый скажет. Кто сделает этот шаг. Ван Ибо чаще наступал, а Чжань… принимал решения. Потому что Ибо принял всего лишь одно, и оно включало в себя всё остальное, что он делал дальше. Слишком просто. Это так не работает. Чжань не знал, как донести ему эту мысль. Всё идёт по кругу, кажется, что с каждым разом ссоры всё хуже, и пора бы это прекратить. Сяо Чжань же знает, что это верное решение для них обоих. Он может взять ответственность за это. Он убеждает себя в этом. Каждый раз приводит доводы «за». И каждый раз они разбиваются всего от одного слова или даже взгляда. Колесо обозрения в Чанша считается одним из самых высоких в Китае. А может, и в мире. Сяо Чжань надевает маску, капюшон, укутывается в пальто поверх черного худи. Он весь — черная жердь. Чжань хлопает дверцей машины и просит его не провожать, а только следить. К этому относятся скептически, но если Сяо Чжань просит… В парке уже никого нет, только пару ларьков подсвечены неоном. Само колесо обозрения тоже не экономит на подсветке. Правда, когда рядом с фигурой Ван Ибо он видит какого-то мужичка, Чжань начинает сомневаться, что причина в поддержке красоты города за счёт иллюминации. Когда он подходит, мужчина уже прошел к кабинке управления. Чжань стягивает маску и смотрит на Ибо, не скрывая своей усталости. Тот поступает так же, заталкивая маску в карман куртки, и этот жест выдает его, хоть лицо остается безучастным. Чжань переводит взгляд на колесо. — Что ты… — Пойдём. Поговорим внутри. — М-м. Чтобы ты меня скинул? А это выход! — Заткнись. Чжань усмехается и кивает. Ладно. В стеклянной кабине неожиданно душно. Сяо Чжань садится напротив, и аттракцион медленно начинает свое движение. Какая ирония. — Давай. Ты сказал, что хочешь быть честным со мной. Говори. Сяо Чжань стягивает капюшон. Можно было бы полюбоваться видом, но он смотрит только на Ибо. Колесо издает звучный, низкий скрип. Ибо вытягивает ноги, они касаются щиколоток Чжаня по обе стороны. Чжань обещал быть честным. — Иногда я тебя ненавижу. — Взаимно. Сяо Чжань горько усмехается и всё же отворачивается. Вид не стоит тех 50 юаней, которые надо бы заплатить. Но, наверное, Ибо заплатил куда больше за внеурочное время этого «веселья». Кабинка покачивается, когда все замирает на вершине. Ибо прочищает горло и говорит хрипло, откинувшись затылком и прикрыв глаза. — Надеюсь, этот охранник внизу знает, что делает. — Охранник? — А ты думал, что тут сами работники в час ночи торчат? Чжаню становится до абсурдного смешно, но он только хмыкает. Отлично. — Это был бы отличный заголовок. «Застрявшие в Чанша: Сяо Чжань и Ван Ибо пойманы с поличным в кабинке. Кабинке колеса обозрения». — Это то, о чем ты постоянно думаешь, да? Заголовки? Чжань морщится. Ван Ибо невыносим, когда уязвлен. Он жалит в ответ, кусает так, чтобы вырвать с мясом. — Я буду первым, кто скажет, как мне больно делать больно тебе, хорошо? И да, в заголовках тоже дело. Ты не можешь отрицать, что это… важная часть нашей жизни. Небо, ты же сам всё прекрасно понимаешь, зачем ты заставляешь меня говорить все эти вещи? Чего ты хочешь? Ты видишь какой-нибудь выход? Мы стараемся. Ты и я. Но этого недостаточно. Мы делаем только хуже. Бесконечно, по кругу. Я не хочу… не хочу тебя ненавидеть. Но порой это пугающе легко. Сейчас было бы уместным паниковать. Они на самой вершине, в этой дурацкой кабинке, и аттракцион и не думает сдвигаться с места. — Я знаю, чего я хочу. А ты? Какое клише. Чжань не сдерживается и фыркает вслух, зеркаля позу Ибо. Его ноги куда длиннее, стопы упираются в низ сиденья напротив. Чего он хочет? — Сначала ты. — Хочу, чтобы ты перестал бояться. Себя. Меня. Нас. — Есть вещи похуже, чем быть скинутым с этого колеса, знаешь? — Нет ничего хуже, чем потерять тебя, по причине твоего дурацкого страха. — А есть какая-то уважительная причина, по которой можно меня потерять? — Да. Если ты ничего не будешь ко мне чувствовать. Ни ненависти, ни любви, ничего. Тогда да. Только тогда я отпущу. Ты можешь сказать мне, что тебе абсолютно плевать? Сяо Чжаню хочется кричать. Тебе всего двадцать три, откуда ты можешь знать? Где ты понабрался этих фраз? Почему они действительно так бьют? Чжаню хочется взвыть, и он жмурится. Это ведь так просто, да? Сказать вслух: «мне абсолютно на тебя плевать». И всё закончится. Всё правда закончится, он знает это. Ему страшно. — Я буду первым, кто скажет, что это убивает меня, заставлять говорить тебя вслух «все эти вещи». Но как ещё мне быть, Чжань-гэ? Это не проходит. Мы пробовали. Хочешь повторить, да? Чжань отрицательно качает головой, приложившись затылком о прозрачное стекло. Он снова закрывает глаза. Так почему-то легче. — Я сдаюсь. Я не знаю. Я не знаю, что делать мне. Не знаю, что делать тебе. Не знаю, что делать нам. Я не знаю, Ибо. У меня нет сил продолжать так, как оно есть. Мы ссоримся. Потом миримся. Потом снова ссоримся. При этом мы даже нормально не можем это делать. Молчание затягивается, потом кто-то не выдерживает, и всё начинается по кругу. — Так может просто решим проблему того, почему мы ссоримся, и останется только постоянный режим перемирия? — О, а так можно было? Сяо Чжань открывает один глаз и усмехается краем рта. Серьезно, да? — Скажи мне, почему ты можешь ссориться со мной. Что тебя бесит? Перечисли. — Твоё пофигистичное отношение к здоровью. Адреналиновая наркомания. Эти твои проклятые гонки. Твое чувство собственничества и то, как ты выносишь мне мозг, когда натыкаешься на какие-то фотографии или съемки, хрен знает что. Уже который год, а всегда, стабильно. А кто это был? А что это ты делал? Теперь ты. — Твоя зависимость от чужой оценки. Приоритеты, где твое личное стоит на месте сотом. Желание если не понравиться всем, то хотя бы оставить о себе только положительное впечатление. Бесконфликтность тогда, когда надо защищаться. Слишком благосклонное отношение к фанатам. Риск там, где можно было бы и поберечься, зато отсутствие риска там, где он точно нужен. — Последнее — это ты про нас, да? А в данный момент я что делаю? Дома сижу и рамен готовлю? — Есть хочешь? Ты всегда злой, когда голодный. — Не переводи тему. Аттракцион наконец-то приходит в движение, кабинки двигаются, но еще медленнее, чем до этого. Хоть так. — Тебе стало легче? После того, как ты высказался. — Нет. Это всё равно ничего не решило. Тебе? — Нет. Сяо Чжань трет у переносицы и кивает. Хреновая психотерапия получается. Ибо выпрямляется. Он дотягивается до руки Чжаня, которая лежит на колене. Мягко сжать, заставляя посмотреть на себя. — Охранник не выключит колесо, пока я не скажу стоп-слово. Это не совсем то, что Чжань ожидал услышать, после такого проникновенного жеста. Он молчит долю секунды и начинает смеяться. Твою-то мать, Ван Ибо. — Это новое слово в мире БДСМ, ты в курсе? — Я серьёзно. Мы должны что-то решить здесь и сейчас, Чжань-гэ. — О, помогите мне. Решил меня брать измором? Ладно. Ты предлагаешь перестать ругаться. Я поддерживаю. Всё и так слишком сложно, чтобы ещё тратить на это силы. Но тогда убавь свои… флюиды. Ты и так не видишь, что я твой со всеми потрохами? Почему ты так делаешь, скажи мне? Чем я заслужил это? Ибо опускает взгляд и снова откидывается на спинку сиденья. — Ты боишься… быть собой, потому что мы живём в таком мире, где это не примут. Твой страх звучит благороднее моего и более понятен. И он победит, рано или поздно. Скорее всего. И в каждом… таком моменте… когда я вижу тебя с кем-то, а если этот кто-то ещё и женщина… я просто. Не знаю. Хочу оттянуть этот момент. При этом злюсь на тебя. Потому что если бы не твой страх, из-за которого ты выберешь… «нормальность» и повседневность… мне бы не пришлось думать об этом и видеть в каждой женщине — потенциальный конец всему. Мне не важно, примут меня или нет. Я знаю, кто я… меня любят и ценят те, кто важен для меня. Что бы ни случилось. Это та уверенность, которой не многие могут похвастаться, и она делает меня свободным. А ты… не такой. И я понимаю это. Но мне сложно это принять. И я хотел бы… чтобы ты тоже чувствовал себя так. Но я не понимаю, как подарить тебе это. Или научить. Не знаю. Ван Ибо пожимает плечами и поднимает взгляд, встречаясь с глазами Чжаня спокойно и открыто. Тот молчит. Проходит минута, колесо обозрения скрипит натужно и заходит на новый круг. Обычно в белом шуме парка никогда не слышно этих тягучих вздохов металла. — То, что есть у нас… делает меня свободным, Бо-ди. Неужели ты думаешь… что я когда-нибудь променяю это на… что-то другое? — Тебе придётся. Разве нет? — А тебе? Ибо почему-то улыбается. Он подается вперёд, трет одной рукой шею и смотрит на город под ними. Множество огней во тьме. Если прищуриться, все сольется в чернильное марево с разноцветными всполохами. — У меня не получится. Это тот талант, который мне неведом. — Тогда ты льстишь мне, думая, что это получится у меня, учитель Ван. Ибо переводит на него взгляд. Чжань усмехается и теперь сам подается вперед, накрывая чужие ладони собственными. Кабинка немного покачивается, Сяо Чжань сжимает чуткие пальцы Ибо сильнее. — Хорошо. Я решил. Скажи этому мужику внизу стоп-слово. Ван Ибо моргает. На то, чтобы вспомнить то самое слово, уходит добрых пять минут и несколько матерных словечек от Сяо Чжаня. Стоп-словом оказывается «баклажан». Когда они спускаются, Чжань набирает водителя и говорит ему ехать домой. Сегодня он ночует у друга. Ибо приехал на своем мотоцикле, ещё и прихватив второй шлем. Знал или надеялся? Чжань думает, что знал. Ночной Чанша нравился Чжаню больше. Люди все равно шатались по улицам, но ты как-то проникался к ним теплом. Ведь неизвестно, что именно заставляет их шагать по мостовой в это время. Может, кто-то из них тоже влюблен, а кто-то просто пытается справиться со своими мыслями. Кто-то ушел из дома, а кто-то пытается туда добраться. А кто-то просто выгуливает своего пса. На ресепшене отеля их встречают дежурными улыбками, вежливым кратким взглядом и молчанием. То, что Сяо Чжань проделывает весь этот путь в шлеме, «чтобы наверняка», их не особо спасает, но этим людям доплачивают за намеренную слепоту и безразличие. Он снимает его только в номере, оставляя на столике в коридоре. Ибо утягивает его за собой на кровать, и они растягиваются поверх постельного белья. Чжань поворачивается на бок, чтобы уткнуться носом в чужое плечо, прикрыв глаза. Он чувствует, как Ибо приобнимает его и целует в волосы. Они пахнут чем-то кедровым с ноткой цитруса. — Новый кондиционер? — М-м? Очередной одноразовый из отеля. Я так низко пал, да. — Возьми мой. Хоть этот не так уж плох. — Хорошо. Они немного молчат. Ван Ибо прикрывает глаза, зарываясь носом в темные пряди. — Ты так и не сказал, что ты решил, Чжань-гэ. — Буду учиться у тебя. — М-м? — Не делай вид, что не понял. И будь терпеливым. Я усердный ученик, но иногда могу тупить, знаешь. — О, знаю. Я учил тебя хореографии. — Не надо, я не так уж плох. Ибо тихо посмеивается, Чжань сползает пониже, чтобы устроиться щекой на его груди. — Ты лучше всех, Чжань-гэ. — Мне страшно. Едва-едва, на выдохе, тенью шепота. Но Ибо не делает вид, что не услышал. Он вплетает пальцы в волосы Сяо Чжаня, массируя ближе к шее. — Прямо сейчас? Просто обними меня крепче. И это пройдет. Страх не может длиться вечность, Сяо Чжань. О чем ты подумал? — Подумал... что страх — это всё же хорошо, верно? Я пробую его на вкус. И чувствую себя живым. С тобой я чувствую себя живым. Ибо молчит. Он думает, что последняя фраза лучше, чем "я тебя люблю". Всё на самом деле очень просто. Я с тобой живой. А без тебя — меня нет.