Земляника

      Она никогда не привыкнет к тринадцатому этажу, что так зловеще смеётся в её мыслях, к душной кабине лифта и зиме без снега. Тина даже, наверное, не привыкнет к тому, что нижний замок отпирается серебристым ключом и двумя оборотами вправо, верхний — черным, тяжелым, как и её собственные мысли, таким же неправильным по форме, как её нездоровая приязнь к мужчине, ожидающему за дверью.       Она знает, что Дан также никогда не устанет от её утренних набегов, слишком сладкого кофе, который ему не нравится, и виноватого взгляда. Искусанных в кровь губ и постоянных сообщений с извинениями на его телефоне. Они мучают друг друга каждый день. Каждый день Тина прокручивает в голове схему, по которой замки должны поддаться и дверь откроется, но снова суёт холодное серебро в верхний замок и шепотом ругается.       Замирает на пороге, когда из комнаты выходит мама Дана. Сонная, растерянная, осматривает с ног до головы певицу, которая резко запахивает пальто, словно под ним не вязанный свитер, а нижнее белье, подготовленное специально для Балана.       Людмила улыбается, наблюдая за представшей картиной, пока Кароль оправляет свитер, словно нарочно приподнявшийся. Светлая ткань прячет пояс черных джинс, и она выдыхает, словно от этого зависит вся её жизнь. Встречают по одежке, но это далеко не тот случай, и обе женщины это прекрасно понимают.       Тина комкает в руках ручку пакета, в котором покоится торт, и она специально заезжала за ним в магазин, чтобы распить чая с Даном и его мамой, но почему-то забыла о её существовании, зайдя в подъезд.       Определённо, во всём виноват тринадцатый, чертовый, этаж.

      И лифт.

      А еще — зима без снега.

— Здравствуйте.       Тина запинается в словах и, в буквальном смысле, не знает куда себя деть. Крепче обхватывает себя руками, мысленно пытаясь найти самое разумное решение. Но оно потерялось где-то между шестым и седьмым, а еще яркими годами её бурной юности. — Здравствуй. Дан еще спит, но ты проходи. Людмила видит, как мнётся Тина, и приглашающим жестом показывает в глубь квартиры, улыбаясь. Окидывает взглядом пакет, поправляет волосы. Этот жест немного успокаивает. Но нервы, почему-то, всё равно скачут, как подорванные, толкая в забытиё. — Извините, я… Я, наверное, рано пришла. Можно же я здесь останусь, пока он не проснётся?       Тине стыдно за каждое слово и движение. Да, она говорила, что приедет к Дану сегодня утром, но смущение никуда не деть, особенно перед его мамой. Она приходит по привычке чуть позже семи, хотя домой сама попала ближе к двум, жутко не выспалась, но не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на спящего Балана.       Если честно — бессоница замучала.       Еще честнее — она специально не давала себе спать.       И дело здесь вовсе не во вчерашнем окончании съемок.       Врёт.       Именно в приезде мамы дело. — Да ты что, Тиночка, конечно оставайся. Проходи в кухню, посидим, поговорим. А там и Дан проснётся, он такой соня, конечно, но ничего, — Людмила улыбается.       Молится всем богам, чтобы Кароль не придумала глупостей, ведь хорошо помнит ночной диалог с сыном.       Женщина, словно слышит её молитву.       Тина ставит пакет со злосчастным тортом на пол, с которого его тут же поднимает Людмила и проходит по коридору, относя изделие на кухню. Заодно даёт время Тине раздеться и собраться с мыслями.       Она слишком быстро влюбляется в маму Балана.       Пальто оказывается на вешалке из красного дерева, а любимые ботинки на обувной полке. Тина еще раз судорожно поправляет свой свитер и мельком смотрит в висящее напротив зеркало.       Выглядит она неплохо, только из-за недосыпа под глазами некрасивые мешки, а губы как всегда покусаны и в трещинах. Волосы распущенные, местами запутались из-за ветра. Расчёски здесь, в квартире Дана, нет, нужно будет исправить этот недочёт потом, а сейчас Тина пытается пригладить непослушные кудри, которые упрямо не хотят выглядеть хорошо. Кое как справившись с этой задачей, она делает резкие вдохи-выдохи в попытке успокоить бушующий океан эмоций.       Сейчас ей кажется, что она совсем другая. Изменилась до неузнаваемости за это время, после знакомства с Даном. Прошлая Тина точно бы не пришла домой к мужчине, зная, что тут его мама, не покупала бы торт в семь утра и точно не оставалась бы с потенциальной свекровью наедине, распивая чай и что-то обсуждая.       Кароль винит себя в резкой смене приоритетов и не может сдержаться, чтобы хотя бы одним глазком не заглянуть в спальню мужчины, но его там не оказывается. Она моет руки в ванной и только заходя на кухню замечает посапывающего в гостинной Дана. Он лежит на правом боку, обняв подушку и завалившись на неё всем телом. Морщит нос во сне и что-то шепчет. Эта картина вызывает трогательную улыбку на красивом лице.       И в счастье растягиваются губы Людмилы, когда она подлавливает женщину за подобным созерцанием сына.       Это не может не радовать.       Она так же безумно влюблена в Дана, как и он в неё.       А еще — она слишком горда, чтобы признаться себе в этом.       Но пусть это знание останется только у её тараканов.       Людмиле удаётся незаметно ускользнуть с гостиной, пока Тина ее не заметила. Снова проходит в кухню, ставит чайник, чтобы заварить зелёный чай с жасмином. Дан когда-то проговорился, что Тина любит именно этот, и в один момент Людмила находит несколько разных видов жасминового чая на полке.       Она слишком хорошо знает своего сына, чтобы верить в совпадения.       А еще — отчетливо помнит блеск в его глазах, когда рядом стояла Кароль.       Упрямость этих двух иногда поражала ее, когда новые выпуски Голоса мелькали на экране телефона. Дан никогда себя так не вёл с девушками, никогда не пытался понравится. Но, кажется, что-то сломалось в нём окончательно и бесповоротно. За какой-то короткий промежуток времени он стал подкаблучником, настоящим мужчиной.       Она определённо им гордилась.       Даже слишком, чтобы эту гордость можно было назвать здоровой.       Но её сын был счастлив. Наверное, впервые за сорок лет.       Если не считать того периода, когда он радовался каждому подарку и даже мизерному вниманию со стороны отца.       А еще рождению младшей сестры.       И выпуску первого альбома.       Нет, сейчас он счастлив по-особенному.       Людмила понимает, что они взрослые люди со своими тараканами и логикой, понять которую невозможно, поэтому лезть не хочет. Просто безмолвно наблюдает за развитием событий и надеется, что Тина та самая, с которой ее сын хочет провести свою жизнь.       Надеется, что это всё взаимно.       Видела исполнение собственных желаний буквально несколько секунд назад.       Ее размышления прерывают тихие шаги сзади. Людмила оборачивается и видит певицу, стоящую в проходе на кухню. Тина робко улыбается и входит в комнату — Вам помочь? Я могу нарезать торт.       Она подходит к барной стойке и достаёт изделие из упаковки.       Вспоминает с каким трепетом выбирала его в круглосуточном магазине.       Знает, что Дан любит побольше крема, поменьше коржа. И обязательно с клубникой. Он и её часто называет своей клубникой. Такой же сладкой.       Кажется, о таких предпочтения знает не только она, но Людмила ничего не говорит, улыбается, добавляет в копилку совпадений еще один факт. — Ты часто приходишь к Дану?       Она первой нарушает неловкое молчание, но о чем говорить не знает. Общих тем для разговора, кроме Дана, у них нет, поэтому задаёт самый невинный, как ей кажется, вопрос.       Тина смущается.       Не говорить же, что бывает здесь чаще, чем в собственном доме.       Нож непослушно соскакивает с куска. Прослойка оказывается слишком твердой.       Нет, просто руки дрожат, как при оглашении победителей отбора на Евровидении.       Как на вчерашних нокаутах, где в её команде все были на равных.       Он бьётся металлом о керамику плитки, и та оказывается настолько хрупкой, что паутинка бутоном распускается на кафеле.       Кароль вздыхает, опускается на колени, а Людмила в считанные секунды оказывается рядом. Она берёт руки девушки в свои, внимательно осматривая на наличие ран.       Выдыхает.       Поднимаются синхронно, одновременно хватая нож с пола.       Смеются. Но каждый сам про себя. Ни один звук не покидает ротовой полости.       Они смотрят друг другу в глаза, не отпуская рук. Кароль чувствует себя еще более нелепо, чем на венчании, когда случайно поджигает фату от свечи.       Хотя, вчера её эмоции скакали еще сильнее. Она даже боится увидеть на экранах этот эфир. Молится, чтобы Завадюк вырезал хотя бы третью часть её истерики и истошных воплей.       Печень начинает болеть уже от переживаний. Не спасает даже закинутая в рот таблетка. Ей хочется выпить, но мама не поймёт. Вряд ли она одобрит подобную партию для своего любимого сына. ‐ Не порезалась?       Певица отрицательно качает головой. Она даже не знает, что говорить в подобной ситуации. Никогда в такой не оказывалась. Стоит и смотрит на красивые руки Людмилы, которые сжимают её запястье. Надеется хоть немного спрятать покрасневшие щеки за спадающими на лицо волосами.       Сомнения гложут еще больше. Меньше всего ей хочется показаться плохой хозяйкой, хотя обе прекрасно понимают: талант у неё явно не в этом.       Но она может искренне любить.       А еще — привлекать к себе лишнее внимание тоже хорошо умеет.       Людмила сжимает ладони Тины в своих в ободряющем жесте. Только слепой не заметит волнения украинской дивы. На её губах расцветает улыбка: сорок лет назад она также дрожала на кухне Михая, под строгим взглядом его матери. Тоже мялась на месте и не знала, что сказать, а еще — боялась. Они вдвоём боятся сейчас не меньше, но Людмила качественно скрывает свой страх.       Она боится потерять сына. Оставить его здесь навсегда. Но знает, что для Молдовы он уже потерян, а семью никогда не забудет. — Тина, успокойся, не нервничай так. Ничего страшного сейчас не происходит. Расслабься и выдохни. Пытать я тебя не буду.       Людмила улыбается широко, и Кароль влюбляется в эту улыбку. Сейчас она готова выйти замуж даже просто ради такой свекрови. Хотя, на свекровь ей всегда везло.       Она отгоняет от себя мысли о браке, собирает в кулак всю волю и осторожно высвобождает руку. — Я знаю, — она несёт полный бред. Слова Людмилы вообще не нуждались в ответе, и Балан не понимает, что делать. Хочется обогреть, успокоить, и двадцать секунд объятий кажутся идеальным решением проблемы. Она заключает девушку в кольцо своих рук, и та заметно расслабляется, ощущая поддержку.       Чайник закипает, вырывая их из нежностей. Людмила силой усаживает Кароль, дорезает торт под возмущения певицы, заваривает чай, и ноты жасмина разносятся по всей квартире.       Аромат успокаивает, и Тина с благодарностью принимает чашку, прокручивая в руке десертную ложку. Смотрит через плечо на диван, где спит их общее чудо. Окончательно расслабляется, понимая, что ради Дана готова сделать всё, что угодно, а разговор с мамой явно не сложнее победы над огнедышащим драконом.       Хотя, кого она обманывает? — Дан обидится, что мы начали торт без него, — опускает глаза. Снова. Уже который раз за это утро. Людмила улыбается ей в ответ, отставляет тарелку в сторону. — Пожалуй, ты права, — смеётся. — Давай дождёмся его, а пока — просто выпьем чаю.       Тина кивает, делая глоток чая. Горячая жидкость помогает расслабиться. — Мой любимый, — шепчет в кружку, наслаждаясь едва уловимым ароматом. Вспоминает, что полки Балана заставлены жасминовым чаем, прячет смущенную улыбку за ободком чашки. — Я знаю, — Людмила копирует интонацию девушки, наблюдая за тем, как она окончательно теряется, оборачиваясь на спящего Дана. Еще сильнее опускает голову. — У Дана нет от меня секретов, — Кароль заинтересовано смотрит на женщину.       У неё в голове возникает множество вопросов, но один из них находится в топе: насколько сильно Дан доверяет своей матери? Почему она верует в каждое её слово? — Совсем? — спрашивает с опаской, ведь хочет сохранить некоторые подробности только между ними. — Практически, — Людмила качает головой, отпивая чай. — Действительно, волшебный. — Есть забавная легенда про жасмин, — Кароль когда-то рассказывала её Дану. Кажется, даже несколько раз.       А еще — Паше, Вене, родителям. Своим фанатам на каком-то вечере, но уже не припомнит всех. — Который предпочитает сломаться, но не согнуться? — Людмила приподнимает брови, когда девушка замирает, начав подносить чашку к губам. Ставит её на место. Вопросительно смотрит и не может поверить своим ушам. — Дан её наизусть знает, — отвечает, не дожидаясь озвученного вопроса. Тина прячет лицо в ладошках, не в силах совладать с эмоциями. Ей хочется провалиться под землю, но боится нарушить покой соседей снизу своим внезапным вторжением. — Простите, — она шепчет одними губами, не понимая, за что именно просит прощения, а женщина смотрит на неё с восторгом. — Жизненная легенда. Иногда бьёт по больному, — подводит черту под этим разговором. Плавно переводит тему в более безопасное русло. Спрашивает про сына, и глаза Тины загораются ярким огнём. — Веня, — тянет ласково, вкладывая в каждую буковку всё возможное тепло. Её сын — её солнце. И небо. И воздух. — Дан Вам, наверное, рассказал уже всё? — непослушные пальцы цепляются за ручку, как за спасательный круг. Главное — не пойти ко дну, пока капитан корабля не покинул свою каюту. Главное — хоть немного продержаться, черпая воду с палубы рюмкой.       Балан кивает. Не хочет тянуть. Даёт выбор Тине: стоит ли вообще рассказывать о наболевшем.       Та смотрит с благодарностью, обходит тему мужа, но не может не упомянуть его вскользь. Привыкла говорить о нём со всеми. Всегда только в хорошем ключе.       И всегда — только правду.       Повисает секундное молчание. Тина мечется между двумя огнями, но решение так и не приходит в голову.       Сын навсегда остаётся самой желанной, но опасной темой. Слишком больно от того, что редко видятся, слишком грустно от того, что не всё складывается, как хотелось. — Веня очень похож на него, — она выдыхает, не решаясь назвать имени. Это кажется не уместным, сидеть в доме чужого мужчины и говорить так в открытую о том, кто навсегда в сердце. Чувствует себя предательницей, но только на короткое мгновение: так бы её не назвал никто из её мужчин, ни Женя, ни Дан. — Очень, — добавляет она, и на губах пионами расцветает широкая улыбка. — Особенно привычками, — вспоминает, как сын ерошит волосы и расставляет столовые принадлежности чуть ли не под линейку, боится даже представить, что будет дальше. — Про внешность можно даже не говорить, — она видит мужа в сыне каждый день с самого его рождения. Сначала они с Женей шутят над этим: сработано идеально, снято, как под копирку; потом уже Тина вздрагивает каждый раз, когда Веня проходит мимо. Он случайно цепляет с полки какой-то одеколон, когда они заходят в магазин, оправдывая это тем, что уже вырос и хочет попробовать пользоваться туалетной водой, а потом Кароль слышит знакомый аромат и едва сдерживает слёзы, чтобы не поддаться истерике прямо при сыне.       Она рассказывает это Людмиле, сама не понимает, зачем. Знает, что ничего хорошего из этого, возможно, не выйдет. Ей лишь бросят на прощание что-то наподобии «сумасшедшая» и отправят в свободное плавание. Но Дан никогда так с ней не поступит. Это разрешает двигаться дальше.       Тина выражается тихо, но чётко. Во-первых, чтобы не разбудить Дана, во-вторых — ни к чему говорить громко о наболевшем.       Пальцами сжимает чашку еще сильнее, до побеления костяшек, а в мыслях воспроизводит лицо главного мужчины ее жизни. Грустная улыбка появляется на лице, сменяя счастливые эмоции, и она пытается скрыть её, делая глоток чая.       Людмила легко кивает, принимая ответы, выслушивает до конца, впервые находит решение уравнения, в котором неизвестным были сложности в отношениях Дана и Тины. Его нерасторопность в принятии решений, связанных с этой женщиной.       Она видит то, о чем умолчала Кароль, зная, что на самом деле пряталось под вопросом о сыне. Это не надо озвучивать: между своими чувствами и ребёнком она всегда выберет сына, как любая ответственная мать.       Людмила поступила бы также.       Но простила бы?       Не хочет даже думать об этом, не желает, чтобы её сын оставался ни с чем, когда обрёл так много. Слишком долго живёт, чтобы понимать, к каким последствиям это приведет. Еще дольше, чтобы осознавать: Дан изначально знал, что идёт даже не по натянутому над пропастью канатом — по паутинке, свитой им же самим.       Она просто надеется, что Дан наконец-то обретёт долгожданное счастье именно с этой женщиной и ее сыном. А потом, в будущем — с их общим ребёнком. Она бы хотела такую мать своим внукам.       Людмила прекрасно понимает, что эта тема донельзя болезненная для певицы, даже если Кароль пытается это скрыть улыбкой и медленным питьём чая, будто все в полном порядке.       А внутри Тины взрывается ураган эмоций.       Она проматывает в голове моменты с сыном, перебивая их воспоминаниями о встречах с Даном и снова начинает разрываться между мужчинами.       Так неправильно и противно от этого факта, что хочется перебить горькое послевкусие сладким тортом, но Дан еще не проснулся. А будить его совсем не хочется. Тина слишком хорошо его знает, чтобы сделать вывод, что мужчина не спал до поздней ночи.       Чай уже не кажется таким вкусным, а решение говорить о Вене — таким правильным. Зря она все рассказала, зря.       Тина переводит взгляд с чашки на окно, за которым просыпается Киев.       Небо еще полностью не посветлело, где-то еще даже видно звезды. Тёмная гладь с оттенками тёплого розового и оранжевого, отражается в голубых глазах Тины.       Людмила внимательно следит за эмоциями Кароль. Видит, что певица ушла в свои мысли, и уверена, что они такие же печальные, как и посеревшая радужка, переливающаяся рассветным солнцем. — Тин, — мягко тянет. И в этом тоне узнаются такие родные нотки. — Всё хорошо? — Обеспокоенно спрашивает Балан, выводя Тину из ее мыслей.       Она быстро поворачивает голову на звук и легко улыбается, показывая, что все в порядке. Сама в этом совсем не уверена, пытается собрать в голове весь пазл, но детальки перепутываются снова и снова. Хочет видеть перед собой Людмилу, но видит только карие глаза и взъерошенные волосы.       Храбрится, будто это не она была только что на грани плача.       Будто не она жалела, что поддержала разговор о сыне.       Все просто отлично.       Людмила смотрит не доверчиво. Кого же Кароль пытается обмануть? Видит же, что не все в порядке. — Точно? — Конечно. Расскажите, пожалуйста, что-то интересное о Дане, — смотрит с мольбой, надеясь на спасение. — Он не сильно любит рассказывать о себе и своём детстве, — вспоминает как пыталась вывести певца на откровения, а в итоге оказалась измазана маслом по рукам и лицу, и облита остывшим чаем. Они совершенно случайно его перевернули, но к разговору вернуться не удалось. — О, Дэнусико? — Людмила смеётся, Тина удивлённо округляет глаза. Переспрашивает. — Дэнусико, — повторяет женщина, бросая взгляды через плечо Кароль, проверяя, спит ли еще Дан. — Он ненавидел, когда я его так называла, но упорно молчал, чтобы меня не обидеть, — пояснила она, допив чай и отставив кружку в сторону. — Ничего не поменялось с того момента, — Кароль просто констатирует факт, опираясь на слова Балан, допивает чай и моет чашки под горячей водой. Слишком горячей, чтобы Людмила не заметила исходящий пар и не открыла кран с холодной водой. Тина понимает, что делала только немного позже, но сейчас её мысли заняты одним Даном. Осознание того, что она просто хочет любить его, приходит внезапно, когда солнце поднимается еще выше, забираясь в комнату. — Он когда-то пришел ко мне и сказал, что Санда вместо него поступит на юрфак, а он лучше пойдёт в модельное, чем свяжет жизнь с законом, — вспоминает Людмила, а Тина упорно пытается представить Балана в блестящих, иногда совершенно глупых одеждах, смеётся искренне и слишком громко. Мама Дана подхватывает волну веселья, а он просыпается от странного звука, переворачиваясь на бок и закрывая лицо подушкой. Что-то бормочет себе под нос, а затем уже громче выдаёт: — Кароль, дай поспать, тебе что, ночью мало было? — его голос еще сонный и слова женщины разбирают через одно, из-за чего Тина стремительно краснеет, а Людмила начинает еще громче смеяться. — Дэнусико, я от тебя такого не ожидала.       От ее смеха Дан резко подскакивает на диване, оглядываясь. Его, еще сонная, голова не понимает, что за громкий звук и откуда он доносится.       На его голове хаос из чёрных кудрей, а на щеке — след от подушки. Милый и сонный до безобразия, и Тина ловит себя на мысли, что хотела бы видеть его таким всегда. Ну или как можно чаще.       Туманный взгляд Дана цепляет две фигуры сидящие за барной стойкой. Одна заливисто смеётся, чуть ли не падает со стула, а вторая тихо, почти не слышно, закрывая свое лицо волосами.       До его мозга только спустя минуту доходит, что это его мама и Тина. И то, что смеются с него. Пытается быстро сообразить, что он сказал, в упор не помнит. Но уже стыдно. — Мама. Тина. Что вы? Мама, что ты тут делаешь?       Дан путается в вопросах, чем вызывает еще одну волну смеха у женщин. — Даник, ты не поверишь, но я тут временно живу.       Сквозь смех крикнула Людмила и попыталась успокоиться. Дан и утро — картина слишком смешная. Он никогда не умел просыпаться без шума и сразу все понимать. Ему нужно как минимум еще час, чтобы окончательно пробудить своё сознание, а пока он потерянным котёнком мечется между женщинами, бросая рассредоточенные взгляды то на одну, то на другую. Щурится, когда солнце отблёскивает от дверцы холодильника прямо в глаза, прикрывает их рукой. — А ты, Тина? Как ты здесь оказалась?       Дан все еще находится в потеряшках и не знает, как реагировать на эту картину сэра Гренвилл-Смитта с несколькими недостающими элементами. Хотя он рад, что женщины поладили и сейчас свободно общаются. — Я вчера говорила, что приду утром. С тортом. Чай пить. Дан, у тебя определённо провалы в памяти.       Тина показывает рукой на торт и чайник, чтобы сориентировать мужчину. — Точно. Как я мог забыть, что тебе вчера было невтерпеж познакомится с будущей свекровью и ты захотела утром прийти.       Дан щелкает пальцами в сторону Кароль, наконец смекнув всю ситуацию и специально начав вводить Тину в краску.       Получается как никогда отлично. Квартира определённо пестреет новой цветовой гаммой, когда в глазах женщины взрывается мнимое негодование, но она уже начинает обдумывать план мести.       Поняв, что зрительный контакт затягивается, она отводит взгляд, бросив тихое «Дурбецало»       Людмила снова улыбается.       Они ведут себя, как дети малые, ей богу.       Но за ними интересно наблюдать.       Очень. — Дан, иди сюда уже, мы не начинали есть торт без тебя, — приманивает сына поближе Людмила, не упустив шанса уколоть его вынужденным отказом от сладкого на какое-то время. — Тина купила твой любимый, — добавляет она, а потом, словно специально заканчивает. — С клубничкой, — уменьшительно ласкательное срывается с её губ отсылкой к пробуждению Дана совершенно непреднамеренно, и Кароль отворачивается к окну, а затем и вовсе встаёт из-за стола, чтобы заварить чай мужчине и обновить их опустевшие чашки королевским напитком.       Мужчина широко улыбается, и наконец-то слазит с дивана. Обходит несколько тумб, на которых лежат блокноты со стихами и песнями, и скользит голыми стопами по паркету, приближаясь к дамам.       А стула то всего два. Небольшая квартира-студия не привыкла к большому количеству гостей, поэтому в ней немного мебели такого типа.       Секунду поразмыслив Дан, хлопает в ладоши, занимает стул Тины, и когда она ставит чашки на стол, возмущаясь, он притягивает её к себе на колени, едва не разливая обжигающий напиток.       Кароль едва успевает возмутиться, ничего не понимая, ёрзает на коленях, ладонями упирается в столешницу, придерживает чашку, которая могла полететь на пол от резких движений. — Дан! Ты что творишь! — восклицает, вполоборота развернувшись к певцу, пытается встать, но его хватка сильнее, и она падает обратно, не успев даже окончательно выпрямиться. Ей не нравится ситуация, в которую Балан вмешивает её, заставляя краснеть за своё поведение. — Имей хоть немного совести! Мы не одни, — чуть тише добавляет она, пряча глаза. Ресницы взлетают вверх слишком резко, а Дан просто любуется этим зрелищем, целует Кароль в нос и закрывает пальцами её рот. — Солнышко, тут всего лишь моя мама. Это раз, — Дан кивает головой в сторону женщины, словно не из-за этого его любимая паникует. Будто знакомство с родителями для него — сущий пустяк. — А во-вторых, перестань об меня тереться, я не железный, — объявляет он, казалось бы очевидный факт, а Кароль краснеет еще гуще, шепча какие-то угрозы в адрес Балана. — А то вдруг мама захочет прогуляться морозным утром. Да, mamă? — Если что — могу и захотеть, — старается спрятать лукавую улыбку и с благодарностью принимает чашку, пододвигая торт ближе к себе.       Людмилу откровенно забавляет смущающаяся Кароль на руках у Дана.       Она не видит в этом никакой пошлости, если не считать комментариев сына, но понимает, почему тот говорит подобное. Даже не думает возмущаться, зная, что ничего этим не добьется, да и лезть в отношения совершенно не хочет.       Ей все больше и больше нравится их пара. Особенно, когда Дан зарывается в прямые волосы лицом, счастливо улыбаясь.       Его улыбка в свете рассветного солнца настораживает своей непривычностью. Но Людмила видит этому оправдание:       его главное солнце уже давно на небе. — Господи, Балан, яке ж ти дурбецало.       Тина специально говорит это на украинском, чтобы позлить Дана, который все еще не понимает практически ничего из ее родного языка. Догадывается на каком-то чисто-интуитивном уровне. Кароль вообще любит при нем говорить на украинском, чтобы и он учился, и весело было. — Ты часто говоришь эту фразу мне. Как она переводится? Это же оскорбление, да? — он искренне не понимает, уже который раз пытается узнать, но ответа не получает. Тина лишь загадочно пожимает плечами. — Она сказала, что ты дурак. Так ведь, Тина?       Вмешивается в разговор Людмила, подмигивая «невестке». — Да. Хотя, это слово в принципе не переводится никак.       Дан приподнимает брови, перебарывая желание защекотать девушку до смерти прямо за этим столом, легонько щипает её за бедро, и ликует, когда она слегка подпрыгивает на его коленях, закрывает глаза, стараясь унять бешеное сердцебиение, разгулявшееся не на шутку из-за того, что одна искусительница никак не может усесться на одном месте.       Они заходятся в разговоре, не замечая, как пролетают часы. Кароль раскрывается с другой стороны, гораздо увереннее поддерживая все предложенные мамой Дана темы. Отвечает с энтузиазмом, чувствуя невероятную поддержку мужчины, который довольно улыбается, наблюдая за общением любимых женщин, оперевшись локтём на стол и положив голову на ладонь.       Его зрачки зачаровано бегают от Кароль к матери, и он не сдерживается, пересаживаясь на диван и располагаясь между ними, прижимает двух к своей груди, выкручиваясь с помощью фразы матери о ежедневных объятиях, гладит двух по спине и не видит глаз Тины, в которых плескается благодарность. Он проводит пальцами левой руки по всем позвонкам, путается в волосах, а после — снова возвращает ладонь на поясницу. Рисует только ему понятные узоры, буквы, символы. Молчит практически всё время, а затем подхватывает ключи от машины с полки, оповещая дам о том, что им стоит выезжать, если мама не хочет опоздать на самолёт.       Они переглядываются, не понимая, что происходит и почему время пролетело так быстро. В замешательстве смотрят на часы, виновато улыбаются.       Тина снова смущается.       Людмила радуется, что певица расслабилась в её присутствии.       Еще больше тому, что в этом ей смог помочь только Дан.       Они едут на заднем сиденьи машины, продолжая свой разговор. Перебирают странные ситуации со съемок различных шоу, ловят на себе внимательные взгляды певца в зеркале заднего вида, в унисон просят его внимательнее следить за дорогой. — А вы еще милее общайтесь, чтоб я вообще глаз отвести не мог, — он нарочито обиженно выплёвывает в ответ на их наставнические реплики, хотя понимает, что они абсолютно правы.       Помогает маме выйти из машины, едва посмев разорвать их прощальные объятия, ведь светиться втроём в аэропорту будет уже слишком. — Надеюсь, что в следующий раз мы встретимся в Кишинёве, и Вениамин будет с вами, — кидает Людмила, прежде чем уйти в здание аэропорта, попросив сына её не провожать. Он настаивает на обратном, но у женщины совершенно другие планы, поэтому она быстро покидает влюблённых. — Я мечтал сделать это с самого утра, — он садится в машину, устраиваясь на заднее сидение и притягивая к себе Тину. Касается её сухих губ в сладком поцелуе, пальцами одной руки обхватывая шею, а другой — сжимая хрупкую талию, и ладошки ложатся на широкие плечи в доверительном жесте. — С тех пор как зашла в квартиру, но не хотела компрометировать нас перед твоей мамой, — смеётся, переводит взгляд на лобовое стекло, закусывает губу. — Кажется, она поняла это и поспешила сбежать. — Конечно, ты бы набросилась на меня, как на вкусный пирожок после длительной диеты, — Кароль толкает его в плечо рукой, закатив глаза, но сравнение оказывается как никогда удачным. — Я и сейчас готова тебя съесть, — констатирует факт она, затягивая певца в еще один горячий поцелуй, перебирается к нему на колени. — Знаешь, когда я впервые услышал твою «Вабити», моя машина несколько дней раскачивалась от бешеных танцев за рулём, — он смеётся, сжимая округлые бёдра, языком проводит по просящим губам и откидывается на спинку, счастливо прикрывая глаза, водит по изящным ногам до колена и обратно, пока нежные руки бродят по уставшему лицу. — Мы не будем сейчас раскачивать твою машину возле аэропорта, — она поддерживает волну веселья, прижимаясь грудью к груди мужчины, кладя голову на его, а руками обвивая шею. — Это значит, что мы можем раскачать её в каком-то другом месте? — он открывает один глаз, приподнимая голову, а Тина снова танцует зрачками вверх. — Дурбецало, — шепчет куда-то в крышу. — Земляника, — отвечает он, любуясь запоздалой реакцией девушки. — Что? — переспрашивает она, опуская взгляд на карие омуты, что смотрят с запредельным восхищением.       Он оставляет нежные поцелуи по её лицу и пересаживает на сиденье, когда занимает водительское место и заводит мотор. Она всё это время завороженно смотрит на него, а затем устраивает голову на его кресло и прикрывает глаза, едва не засыпая, ведь эмоции, пережитые за последние два дня не оставляют в ней ничего живого. — Ты моя земляника, — шепчет он, укладывая спящую девушку в кровать, когда они добираются до дома. Он снимает с неё одежду, оставляя в одном нижнем белье, едва сдерживаясь от соблазна снять и его.       Слишком желанное тело.       Слишком любимая девочка.       Его земляника.       Только его.