Часть 1
4 мая 2020 г., 16:32
У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты©
Пошли домой, Чонгук-и Кожа пересушена и напоминает наждачную бумагу. Чонгук намывает руки усерднее, наблюдает равнодушно, как трещинки в линиях становятся шире, кровоточат при грубом нажатии. Щиплет до искр из глаз, и уголки губ опускаются ниже. Разбиваются, стираясь в порошок под ногами. Тук-тук Кто там? У Чонгука нет дома, и все, кто когда-то ждал, размыты пятном позади. Съедаемые ненавистью и гневом. Криками и срывами. Обвинениями и слезами. В темноте, поглотившей солнце. Толкнувшей по итогу в спину, с криком — «беги» Чонгук может наладить свою жизнь, сделать её проще. Устроиться на нормальную работу, не менять ее постоянно, перебиваясь с одной подработки на другую. Может завести друзей, или попытаться вернуть старых. Он может осесть и снять какую-нибудь дешевенькую квартирку. Потом подкопить на что-то получше. Купить пару вещей, какую-то мебель, разложить пожитки, спрятанные в рюкзаке, по полкам. Снять этот рюкзак с плеча и отложить подальше, не спать на поддонах, скамейках, или на чем там ещё придется. Сегодня, завтра, послезавтра. Неизвестно, сколько еще. Он может позволить себе этот несчастный крем для рук, не обязательно доводить кожу до состояния наждачной бумаги. Не обязательно сдирать мертвые клетки и кривить неосознанно губы. Не обязательно наблюдать, как вскрываются трещины, и из бледно-розового вылезает кроваво-красный. Не обязательно размазывать кончиками шершавых пальцев алые бусинки. Он может позволить себе бинт или пластырь, в конце-то концов. Чонгук-и, пошли домой. Гук поджимает губы и остервенело намыливает руки после работы, игнорируя боль в раскрывшихся ранках. Шум воды успокаивает, и он же велит не терять бдительности. Телефон вибрирует в нагрудном кармане. Ему бы остановиться и глянуть, кто там звонит. Или не стоит? На дне рюкзака, висящего за спиной, фотография солнца. Фотография дома и комнаты, знакомой когда-то давно. И каждый снимок подпален по углам. Новый работодатель, парень, до жути бледный, и явно урывающий от сна даже меньше, чем сам Чон, отдает распоряжения. Останавливается на нем взглядом, оценивающе сканирует пару минут, словно офицер рядового, стоящего в строю. Остальным ребятам кидает, чтобы приступали к работе, к Чонгуку подходит ближе. Взгляд у него тяжелый, но не враждебный отнюдь. Цепкий, знающий дело. Когда надо, прожигающий до костей. Парень представляется ему как Юнги, спрашивает, что еще Гук умеет делать, кроме как мешки с раствором на этажи таскать. Кивает на поддоны, мол, перетащи, потом намешай шпаклевки и убери пустые банки из-под краски, брошенные на этажах, позже подойду проверю. Чонгук кивает и не читает последние два сообщения, пришедшие на телефон. Чонгук не брезгует работой, какой бы она ни была. Скажут помыть лестницу в подъезде - помоет. Скажут очистить плитку от разлившегося бетона - постарается оттереть до блеска. Физическая работа отвлекает от лишних мыслей в голове, потому он намеренно ищет подработку именно на стройке. Здесь же, если получится, и ночует. Когда просят задержаться, в отличие от остальных, только радуется. Куда ему торопиться-то? Как известно, таких трудолюбивых и усердных, готовых задерживаться на работе без возражений, ценят особенно. Тот самый Юнги в конце дня, выдавая ему деньги, жмет руку и говорит, что будет рад видеть его здесь и завтра. Чонгук отводит взгляд от его бледного лица, тихо сглатывает и размышляет о том, что надо бы сменить сим-карту поскорее. Обещает Юнги позвонить и попутно врет про другой объект, мол, если оттуда не позвонят, конечно, он придет и завтра. Телефон вибрирует в нагрудном кармане и Чонгук знает, что это никакой не новый работодатель и не напарник с одной из подработок. Чон знает, что это он. Что он не отстанет и снова найдет, разыщет, где бы Чон не был, как и обещает. — Я видел, как ты подаешь мне знаки, — низкий голос в трубке моментально пробуждает дрожь. Как и всегда, он так самоуверен. — Как ты снова узнал мой номер? — цедит Чонгук, вытирая взмокшую ладонь об чуть испачканные джинсы. Он снова находит его. Он снова изъедает своими странными речами. Он снова наблюдает откуда-то, только пока не подходит поближе. Выжидает терпеливо, измывается на расстоянии. — Со священным трепетом я наблюдаю, как ты растешь, — игнорируя его вопрос, доносится в ответ, и в этих словах слышится улыбка. Больная, думает Гук, абсолютно ненормальная улыбка, заключенная в овал. В животе урчит, вдруг отвлекая от мыслей и голоса в трубке. Чонгук вспоминает, что сегодня так и не пообедал. Сжимает мобильный сильнее и еле сдерживает себя в следующую секунду, чтобы не разьебать его вдребезги об асфальт. Не закричать, поддавшись секундному порыву. Здравомыслие, к счастью, тоже тут как тут. Предупреждает, что без телефона будет несладко, лучше не совершать необдуманных поступков, поддавшись эмоциям. Пожалеешь потом. Не стоит усложнять и без того не легкую жизнь еще одной глупой ошибкой. Под ногами на лестничной площадке крошки сухого, рассыпавшегося по дороге, раствора. Белые, серые горки встречаются на всех этажах. Надо бы смести их, прежде чем уйти. Надо бы не думать о лишнем. — Отъебись от меня, — устало, и вместе с тем, раздраженно выдает Чон по итогу, сбрасывая звонок. Следом тут же приходит сообщение: «Я знаю, что ты жаждешь быть спасенным» Жажду быть подальше от тебя — проносится в мыслях. Тут-тук Чонгук забредает в ближайший пустой переулок и воет в голос, разбивая костяшки кулаков об осыпающуюся стенку с облупленной краской. Дышит тяжело, разворачивается и прислоняется к той самой стене спиной, пытаясь успокоиться. Один, два, три, четыре, пять. Вдох и выдох. Тихий шелест и неясное бормотание чуть в стороне. В паре метров, не замечая его, стоящего в тени, проходит женщина с ребенком. У девчушки в руках оранжевый шарик, она о чём-то спрашивает маму, спотыкается, и неосознанно разжимает ладонь. Шарик выскальзывает из её пальцев и улетает вверх, а девчушка начинает плакать. Начинает реветь в голос, указывая на небо. Просит его вернуть. Чонгук стоит и смотрит, как он удаляется все выше. Чон стачивает эмаль слишком сильно, сжимая челюсть, еще пару раз бьет по стене, уже не прилагая прежней силы. Выходит из переулка через пару минут и бредет в ближайший магазин, только сейчас понемногу ощущая боль, и пряча кулаки в перчатках. Боль не в костяшках, разбитых недавно, а в спине и шее. Суставы противно хрустят, когда он пытается сделать себе небольшой массаж и размять плечи. Ночевки на твердых лежаках не проходят бесследно, как и беготня по этажам с раствором на плече весь день. На двери впереди звенит колокольчик, за огромными витринами мобильники самых разных моделей блестят, словно бриллианты, в заходящих лучах. Чонгук щурится, выискивая взглядом сим-карты, надумывает купить сразу две, на всякий случай. Продавец, появившийся рядом, объясняет, какой тариф лучше выбрать, а Чон втягивает воздух, поворачивая голову к парню, и отмечает его перебинтованное предплечье, слышит противный отголосок медикаментов, отравляющих кислород. Чонгук вылетает из магазина пулей, бежит, вплоть до того, пока не начинает задыхаться. Пошли домой, Чонгук-и У Чона нет дома, но голос, как со старой заевшей кассеты, всё зовет его. Зовет чуть громче, и тогда Чонгук бежит ещё быстрее. Майка прилипает к спине и в пакете шуршит пара пачек с раменом. Зря он, конечно, купил их, заварить-то все равно нечем. В голову приходит мысль о бытовках, которые он видел рядом со стройкой. Нетрудно догадаться, где рабочие перед уходом прячут ключи. Похоже, он задержится у Юнги на объекте чуть дольше, чем предполагал. Когда совсем потемнеет, возможно залезет в одну из бытовок. Пошли домой, Чонгук-и. Тук-тук — звучит за окном с длинной трещиой. Тут и там раскиданы мешки с подсыревшим раствором, Чонгук подтаскивает один поближе к поддону, бросив, словно коврик у двери. На своеобразном складе тихо, в бытовку он залезть сегодня так и не решился. Ветер пляшет за тонкими стенами. Воет, меняя настрой, в прогрызенных крысами дырах. А может и не крысами, а может, они были дырявыми изначально. Немного холодновато, но Чонгуку не привыкать. Заряженный ещё в метро телефон оживает, и он надеется, что это сообщение с какой-нибудь рекламой услуг, только бы не: «Я знаю, ты хочешь сбежать от всего этого дерьма и банальщины» — Я хочу сбежать от тебя, — рычит Чонгук. Кутается в найденную у двери фуфайку, бросает опасливый взгляд на подобие двери из куска каркаса. Телефон снова вибрирует, и снова, и снова. Чонгук лежит и усталым взглядом глядит на то и дело мигающий индикатор. Откуда-то изнутри рвется крик, но Чонгук не дает ему выбраться наружу, переворачивается на спину, прослеживает взглядом за влажными линиями, скапливающимися над головой, затем соскальзывающие парой капель, падая прямо у лица. Телефон вибрирует снова и снова, сигнализируя о поступающих звонках. Никакой нормальный человек так поздно ему звонить бы не стал, если не случилось что-то из ряда вон. Но ему причин не нужно, ему похуям, спишь ты, не спишь. Ему поебать, что ты его ненавидишь. Ему посрать, как далеко ты желаешь от него убежать. Чонгук понимает, что менять сим-карты бессмысленно, он все равно его найдет. Все равно постучится и напомнит о себе. Даже, если избавится от самого телефона, тот не оставит в покое. Найдет способ, как его достать. Начнет прожигать затылок неустанным взглядом. Тук-тук Кто здесь? — так и не срывается с губ. Чон зажмуривает глаза и насильно заставляет себя спать. Ему нужно урвать свои несчастные четыре часа, ему нужны силы, чтобы бежать дальше. Ему нельзя оседать где-то на одном месте надолго. Дома нет, сколько бы он не звал его обратно. «Я стану твоей тенью» «Я пойду за тобой» «Я никогда не отпущу тебя» Это только часть сообщений, присланных за ночь. Остальные Гук не читает, чистит все до одного. Скребет подбородок, на ходу сгоняя сонливость, достает бутылку воды. Делает пару глотков, ей же и умывает лицо. Выжимает последнюю каплю из пасты, забыв купить вчера новый тюбик, собирает свои пожитки обратно в рюкзак и покидает склад, едва начинает светать, пока его никто не заметил. Пошли домой, Чонгук-и — Иди на хуй, — матерится какой-то рабочий на этаже в телефон. Чон с мешком проходит мимо того этажа. У Чона нет дома, нет своей постели, нет своего одеяла. И всего остального, что должно быть в том месте, что называется «дом», тоже нет. Однако, он не выглядит ободранным псом, от него не воняет и он не собирает бутылки. Находит, где мыться, всегда приводит себя в относительный порядок в туалете каких-нибудь Макдаков, или в бочке с водой у строительных объектов. Все самое нужное носит в своем рюкзаке камуфляжной расцветки. Напоминает путешественника со стороны. По сути же, обычный беглец. Иногда, бывает, денег не хватает, иногда не находится подработка или не выплачивают обещанное, но Чонгук не жалуется. Находит, где перекантоваться, если совсем ничего, то засыпает на скамейке под открытым небом, кашляет по утру и прячет лицо от солнечных лучей. У него нет дома, все так, но голосок напоминает об этом месте. Напоминает о нем. Говорит возвращаться. Тук-тук-тук Я пришел к тебе. — Кто здесь? — вопрос давно не актуален. Гук знает, это он, кто же ещё. Стоит там за дверью кладовки, за дверью сарая, иногда за окном, иногда за углом, иногда смотрит на него с одного из пролетов и хмурит темные брови, в противовес этому растягивая губы в странной улыбке. Овал поглощает некогда светлое лицо. Больной овал и безумный взгляд направлены прямо на него. Он не подходит ближе, наблюдает. Пишет. Звонит. Доканывает. Все о нём знает. Всё, до цвета нижнего белья и размера члена в штанах, до точного миллиметра. Взглядом припечатывает — вернешься, все равно вернешься, куда бы не бежал. От меня не убежишь. Я никогда не отпущу тебя.╂═╬ ╬══╬ ╬══╬ ╬══╬ ╬═╂
— Только никому не рассказывай, Чонгук-и, обещаешь? — с улыбкой спрашивает парень, хлопая по кровати, чтобы тот сел рядом. — Ни за что никому не расскажу, — обещает маленький Гук и скорее подползает к нему поближе. От человека рядом пахнет солнцем. Он теплый и его волосы по цвету напоминают апельсин. Чонгук апельсины очень любит, а его еще больше. Будь его воля, он бы вообще от него не отходил, когда тот дома, постоянно обнимал бы и впитывал тепло живого солнца, слушал его голос и запоминал советы. Вот только погулять с друзьями тоже хочется, так что приходится отлучаться, а еще в школу ходить, и в магазин за банановым молоком и чипсами заходить. Затем скорее бежать домой, когда припозднился, ведь ему звонит человек, что пахнет, как солнце, и все остальное уже неважно, улыбка дотягивается чуть ли не до ушей. Его зовет домой его любимый брат. Чонгук иногда даже специально тянет время, стоя у двери, не заходит в дом, высасывает молоко из пакета до последней капли, ждет, когда Хосок, его крутой, самый лучший на свете брат, позвонит и позовет его домой. — Это будет нашим секретом, — говорит тот, погладив Чонгука по голове. Мальчик жмется к нему ближе. Он хочет стать таким же замечательным человеком, как его брат. — Я никому не скажу, даже под пытками, — сделав серьезное лицо, убеждает Чонгук. Протягивает мизинец, мол, давай скрепим этот секрет неразглашения. Хосок смеется с него так, что на глазах выступают слезы. Умилительнее своего младшего брата, он еще никого не встречал. — Тогда смотри, — отсмеявшись, говорит он, кидает еще один настороженный взгляд на дверь и достает фотографию из кармана. Вообще, у него есть фото и на телефоне, но фотографии, что можно потрогать, кажутся ему лучше, в них словно есть душа. — Кто это? — заинтересованно разглядывая снимок, интересуется Гук. Парень, изображенный на фото, улыбается странно. Он такой улыбки раньше ни у кого не видел. Эта улыбка формой похожа на овал. Да-да, на самый настоящий овал, Чонгук даже улыбается, подобрав такое сравнение в голове. Незнакомец очень красивый, и брат, обнимая его за плечи, тоже улыбается, глядя на снимок. Так кто же это? — Да так, — говорит Хосок, — просто неисправимый дурак. — А-а, — тянет Чонгук понимающе, — вот он почему так улыбается, потому что дурак. Брат смеется, и его улыбка становится похожа на сердечко, неосознанно выведенное на полях тетради. — Да, поэтому тоже. Его зовут Тэхен, — все еще смеется Хосок, утирая выступившие слезы, — и я люблю этого дурака. — Как? — удивляется Чонгук, повернув к нему голову, мигом растеряв улыбку на лице. Фотография вздрагивает в его руках, — больше меня? — Нет, ну что ты, тебя я люблю по другому. Ты мой самый любимый несравненный братик. А он - мой любимый человек, ну это, — он снова кидает взгляд на дверь, говорит чуть тише, — как мама любит папу. Также и я люблю его. — О, — удивленно тянет Гук, — так вот почему это секрет, — все-то он понимает своим несмышленым умом, улыбается шире. Брат любит этого парня на снимке, ну чего тут не понимать. Если брат его любит, то ему он тоже уже нравится. — Какой же ты у меня умный, — крепче обнимает его Хосок, прижимая к себе. За дверью слышатся шаги, кажется, мама собирается позвать их на ужин. Он быстро прячет снимок и снова обращается к Чонгуку, — только помни, никому ни слова. Мальчик показывает жестом, как застегивает рот на невидимую застежку, а ключик выкидывает. Никому и никогда не узнать эту тайну, видишь? Хосок треплет волосы на его голове, путая пальцы в черной макушке. Видит и верит, как никому другому. У них очень хорошие, но консервативные родители ограниченных традиционных взглядов, они не потерпят сына гея в семье. Для них это, как психическое отклонение, болезнь, которая нуждается в лечении. Поэтому, по крайней мере, пока, Хосок живет под одной с ними крышей. Пока он ещё не совершеннолетний, и деваться ему некуда, это свое откровение он решает скрывать. В противном случае, не дай бог, узнают, особенно мать, будут решать этот вопрос по-своему. Что значит, ничего хорошего не жди. Она не из тех, кого можно переубедить или перестроить на свою волну. Эта женщина не привыкла сдаваться, и если с чем-то несогласна, не молчит, стоя в сторонке. Хосок осторожен, когда речь заходит о том, кто ему нравится, и есть ли вообще такие. Он любит и уважает родителей, ссоры и упреки в этом доме никому не нужны, потому об этой стороне его жизни им лучше не знать. Вот отучится, станет совершеннолетним, поступит в колледж, переедет от них, и потом когда-нибудь эту новость до них донесет. Но и то, только в крайнем случае, да так, чтобы это в процессе не коснулось его маленького братишки. Ему очень важно, чтобы Чонгук был счастлив дома. Хотел возвращаться сюда. Хосок очень любит звонить и звать его домой, когда тот задерживается, ему нравится наблюдать как тот заходит домой с этой несравненной широкой улыбкой на устах и произносит: — Я дома. ...................................................................................................................................... — Малыш, — мама гладит сидящего на диване Гука по голове, присаживаясь рядом, — Хосок-и от нас что-то скрывает? — вдруг спрашивает она. — Нет, — как можно увереннее произносит Чонгук, чуть было не растерявшись, закрывает книжку, которую просматривал. Пожалуй, зря он решил почитать ее в гостиной, пора ретироваться в свою комнату, — почему ты не спросишь у него? — Я спрашивала, но он не признается, хотя я чувствую, что что-то есть, а с тобой ведь он всегда всем делится, правда, малыш? — она, конечно, права. Хосок рассказывает братишке практически все. Но Чонгук не торопится подтвердить это кивком, в этом случае она точно не отстанет. А может кивок ей этот и не нужен, вопрос риторический ведь, она и так прекрасно знает ответ. — Брат много готовится к предстоящим экзаменам, устает, наверное, поэтому тебе показалось, что он что-то скрывает, — пытается вывернуться Гук. Хочется поскорее встать и уйти к себе, но опять же, тогда мама только удостоверится в своих догадках. И почему ей вечно надо все знать? — Он с кем-то встречается? — прилетает в лоб. Зачем ходить вокруг, да около? Смотрит внимательно на его лицо, на реакцию. Ей обидно на самом деле, что сыновья от нее что-то скрывают. Она хочет знать о них всё. — Я не знаю, — Чонгук отводит глаза, он не любит врать. Тем более, родителям. — А по-моему, знаешь, почему он мне об этом не рассказывает, я бы хотела познакомится с его первой девушкой. — Мама, я не знаю, — он соскальзывает с дивана и все же уходит в свою комнату. Ему неуютно и, откровенно говоря, не по себе, но тайну брата он не откроет ни за что, чтобы там мама не говорила. Хосок сказал, что когда настанет время, сам расскажет, значит так тому и быть. Чонгук дует губы и закрывает за собой дверь. Видимо, мама не слышала поговорку, много будешь знать - скоро состаришься. Она иногда у них такая приставучая, а потом еще сердится на отца, говоря, что это не так, или с братом спорит, доказывая обратное. Хосок даже друзей домой старается не приводить лишний раз, она тут как тут со своими расспросами: а кто, а почему, откуда, это ведь касается ее драгоценных сынишек. Ее семьи. Чонгук тоже не особо любит приглашать друзей к себе. Мама, как упертый следователь в детективных фильмах, раз начала допрос - уже не отстанет, пока не выяснит абсолютно все. И зачем ей эти знания, непонятно. Лучше бы тоже почаще со своими друзьями куда-нибудь выбиралась. Домохозяйка, ведь, не значит, что постоянно надо сидеть дома. Отец ей тоже самое говорит, когда приезжает с работы. Иногда она на это даже обижается. Чонгук попивает молоко на кухне, он немного сонный, хорошо, что домашнее задание наконец-то доделано и теперь можно спокойно ложиться спать. Брат сегодня ночует у друга, но про него не забывает, напоминает сообщением, чтобы не забыл почистить зубы. Ну блин, один раз такое было, а тот теперь, похоже, до конца жизни об этом припоминать собирается. На самом деле, Чонгук пусть и бурчит иногда чего-то там себе под нос, улыбается, получая от него сообщение. Брат никогда о нём не забывает. Мама появляется позади и говорит, чтобы он не лежал с телефоном долго. Не выспится. Замолкает на минуту, и садится рядом, наблюдая как он допивает молоко. Чего? — хочет было спросить Чонгук, но мама его опережает: — Ты разве хочешь, чтобы Хосок нас покинул? У Гука чуть стакан не выпадает из рук. Он смотрит растерянно, округлив глаза, в ее голосе слышится обвинение? Или ему это только кажется? Она смотрит внимательно, словно прямо в душу глядит. Чон не любит, когда мама такая, когда давит. Хочется закрыться от неё, стать невидимым. Поскорее уйти. — Нет, — растерянно кидает он, не понимая, откуда вообще такие мысли у нее. С чего бы брату их покидать? — Он влюблен, — продолжает она, не отводя взгляда, словно выдает весомый довод, — и потому, скорее всего, покинет нас скоро, — в её голосе Чонгук не улавливает фальши или толики неудачной шутки. На самом деле, ей просто интересно, в кого же там влюблен ее старший сын. То, что тот именно влюблен, она уверена, чувствует это, да видно это, если приглядеться. Но тот ничего ей рассказывает, они оба молчат, вот и приходится идти напролом, используя хитрость из арсенала. — Нет… Что? — не понимает Гук, — он меня не бросит. Зачем мама так говорит? Что за нелепица? — У него теперь есть любимый человек, и он захочет быть с ним постоянно, — словно бы немного расстроено, говорит она. Конечно же, это лишь для того, чтобы подловить младшего, и понятно, что Хосок никуда уходить не собирается. Да если и собрался бы, его бы никто не отпустил. Он еще даже учебу не закончил, куда там. — Меня он тоже любит, — губы начинают немного подрагивать. — Но это ведь другое, малыш, — спокойно говорит она и уже собирается заканчивать этот разговор, сказав, что просто пошутила, извиниться и пойти в спальню, как вдруг Чонгук соскакивает со стула и необдуманно бросает: — Нет, брат любит наш дом, он любит меня, он… он не оставит меня ради какого-то Тэхена! — и тут же осознав, что только что выдал, испуганно отшатывается и закрывает рот ладонями. — Какого-то Тэхена? — озадачено переспрашивает мать, — Какого-то… это что, мальчик? — потихоньку понимая, начинает вскипать она, тоже поднимаясь на ноги, — твой брат влюблен в мальчика? — говорит, и сама не верит, это звучит как абсурд. Ее сын не может быть геем. Боже, что за извращение вообще такое? Подобная гадость не могла коснуться ее семьи. Только вот Чонгук напротив нее выглядит испуганным, словно пойманный с поличным, весь дрожит, и это говорит само за себя. Немыслимо. Это отвратительно. Как такое могло произойти? — Не-ет — заикается Гук, он до жути напуган. Как же он мог так легко проговориться, он ведь обещал. Он ведь на мизинцах клялся, ключик от замка потерял, — я ошибся… в смысле я не то хотел сказать… это девочка, — он путается в словах и ему хочется позорно заплакать, а мать все смотрит этим своим взглядом и поджимает губы. И это… Чон знает. Знает, что она уже все поняла, что, что бы он сейчас не сказал, это уже не изменит ее мнения. Ему так стыдно сейчас, он понятия не имеет, как завтра посмотрит брату в глаза. И каким оно теперь будет, это завтра. Чонгук не хочет, чтобы они ругались, все они. Он любит, когда дома спокойно и уютно, никто не кричит. Все друг другу улыбаются и обнимают в поддержку. — Мне все ясно, — припечатывает мать и отводит глаза, — иди спать, малыш. Ты ничего плохого не сделал. На следующий день Чонгук просыпается от криков родителей и брата. Он выбегает из комнаты и непонимающе застывает у порога, глядя на злобно смотрящих на друг друга родных людей. У Хосока красная щека, и Чон глазам своим не верит, родители никогда не поднимали на них руку. — Это просто отвратительно, Хосок, — говорит мать, не замечая младшего сына, застывшего чуть стороне, — чем ты думал, о господи, вокруг столько красивых девочек. Это что теперь, мода такая, заглядываться на свой же пол? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Это ненормально… — Я завтра же переведу тебя в другую школу, — обрывает ее муж. — У меня экзамены, — обессиленный от ссоры с утра пораньше, шепчет Хосок. Это ничего не изменит — застывает на губах. Он зайти с улицы не успел, как родители напали на него с обвинениями. Мать, похоже, еще и порылась в его вещах, найдя ту самую фотографию Тэхена, и теперь сминает ее в ладони с отвращением. Оправдываться, что они друзья, что родители все неверно поняли, было уже бессмысленно, с матерью так точно - как об стенку горохом. Она уже все там поняла, решила для себя, и теперь готова была исправлять этот «недуг» любыми путями. — Ничего, вопрос с экзаменами решаем, — без эмоций кинул отец, даже не глядя на него, затем заметил младшего, застывшего в стороне. Хосок тоже перевел на него взгляд и, наверное впервые за все время, Чонгук увидел в его глазах разочарование. Опущенные уголки губ не приподнялись, превращаясь в улыбку, как это было обычно. Гук сжался и отшатнулся назад. Предатель — пошептал голосок в голове — Все это из-за того, что ты проболтался, хотя обещал не говорить. Обещал хранить эту тайну вечно, если придется. На глаза навернулись слезы. Уходи — говорил взгляд брата — Уходи — Не смей на него так смотреть, — обратилась к Хосоку мать, тоже заметив младшего, — я вытащила из него правду хитростью, — не утаила она, и обратилась уже к Чонгуку, — иди к себе в комнату, малыш. Ты не в чем не виноват. Мы просто разговариваем. Виноват — прошептал про себя Чонгук, не отводя от брата взгляда — любимого брата так глупо предал. Он сорвался с места и убежал в свою комнату. Взгляд, полный разочарования, остался глядеть ему в след. Взгляд, полный разочарования, человека, что всегда смотрел на него только с любовью и искренней заботой. Гук расплакался, едва закрыв дверь в свою комнату. Хосок же ни в чём братишку не обвинял, мать умела вытащить из людей то, что хотела, а уж обмануть ребенка, тем более не было проблемой. Он был расстроен, и только потому не смог совладать с собой в тот момент и улыбнуться в ответ, сказать, что все в порядке, и сам отправить его в комнату, обещая зайти к нему чуть позже. Он не ожидал, что все будет настолько плохо. Родители даже слушать его не хотели. Какой там, попытаться понять. Их уютный дом начал превращаться в место, в которое больше не хотелось возвращаться, по крайней мере, Хосоку. Его не перевели со школы, было решено, что он сдаст экзамены, а уж потом он покинет это место. Непонятно только, как это должно было помочь. Мама сама начала приезжать за ним после занятий, сама отвозила их обоих в школу. Заставила Хосока посещать психолога. Начала контролировать его звонки и сообщения. Не орала постоянно, нет, но смотрела с неким презрением в глубине глаз. И повторяла, что все исправит, что Хосок просто запутался, они вытащат из него эту чернь и все будет, как у нормальных людей. Отец старался не смотреть на него и только напоминал, чтобы он сдал экзамены, как следует, а не засорял мозги каким-то подростковым бредом. Все давило, да еще и одноклассники не забывали подкалывать и смеяться, завидев на горизонте мать, провожающую и встречающую его, как младшеклассника. А та, в свою очередь, поглядывала на его друзей, как на врагов народа. И не дай бог, ей было встретить Тэхена. К счастью, тот учился в другом классе и уже был наслышан от Хосока о происходящем в его семье, старался не попадаться на глаза его матери. Кто знает, вдруг она и на него налетит с криками. Обвинит, толком ничего и не выяснив, и еще и ему отношения в семье испортит. Хосок беспокоился обо всем этом, все давило тяжелой бетонной плитой, не отодвинуть и не вылезти из-под нее. Из него буквально выжимали все силы и выдержку, и кажется, даже не замечали этого. Некогда улыбчивый и общительный, он стал замыкаться в себе, начались проблемы со сном, и нифига не помогающий ему, по сути, только сгущающий краски, психолог, выписал успокоительные, которые, по крайней мере, помогали ему заснуть. С Чонгуком тоже в последнее время говорить не хотелось, мать была тут как тут, и обнять, как раньше, его сил не хватало. Он не был зол на него, ни капли. Сейчас было тяжелое время и это надо было просто перетерпеть, потому Хосок слабо трепал его по волосам и просил не беспокоится. Видел, как Чонгук поджимает губы и в сотый раз шепчет: — Прости. — Тебе не за что извиняться. Они все равно бы узнали, — Хосок похлопывает его по спине, — Все хорошо, Чонгук-и, все нормально будет, — и своим же словам не верит. Запирается в своей комнате, пока мать опять не постучит и не зайдет с проверкой, не дожидаясь ответа. Ты больше не зовешь меня домой — застывает на губах Гука, пока он стоит перед дверью в комнату брата. Сегодня он задержался аж на два часа, но никто этого даже не заметил. Ни одного звонка или сообщения, ни от родителей, ни от любимого брата. Хосок говорит, что все хорошо, но Чонгук-то видит его глаза, видит, что он не улыбается, как раньше, все это блеклое подобие не в счет. Брат говорит, что экзамены, и все это скоро пройдет, просто надо переждать, говорит, чтобы младший не обижался за то, что он ходит без настроения. Сейчас нелегкое время, Чонгук понимает, и ему жаль. Ему так стыдно и больно. Ему так не хватает улыбки, похожей на сердце, так не хватает прежнего уюта дома и крепких объятий брата. — Все хорошо, Чонгук-и, все нормально будет, — говорит брат, он какой-то бледный совсем в последнее время. Подготовка к экзаменам и все остальное выжимают его по максимуму. Чонгук знает, что брат теперь пьет таблетки перед сном, чтобы заснуть. Он больше не напоминает ему, чтобы не забыл почистить зубы перед сном. Но желает ему сладких снов и дверь в его комнату хлопает. И в сердце что-то хлопает тоже. Чонгук сжимает кулаки, губы дрожат и он еле сдерживается, чтобы не заплакать. Боже мой, ведь он совсем не такой плакса, да откуда же эти слезы все прибывают. Он не идет спать, вместо этого он хватает куртку и никому ничего не сказав, выскальзывает на улицу. Там уже темно и похолодало, Чонгук застегивает куртку до конца и просто гуляет неподалеку. Прогулка перед сном вроде даже полезна. Он достает из кармана телефон и надеется, что сейчас тот зазвонит, или придет сообщение, в котором брат зовет его домой. В одном из домов на соседней улице гремит музыка, странная, не танцевальная песня льется из колонок. Она немного пугает Чонгука, заставив съежиться сильнее, чем от холода. Я знаю, что ты жаждешь быть спасенной От всего этого дерьма и банальщины Со священным трепетом я наблюдаю, как ты растешь Чонгук шагает быстрее, а голос в песне все въедается в уши. Въедается в кровь и доходит до сердца по венам, стучит там внутри, под клапанами. Ты победила ненависть к себе и оправдала самые большие надежды. Чонгук проверяет телефон, ни единого звонка или сообщения, колени отчего-то дрожат, а сердце в груди бьется даже громче, чем прежде. Его окутывает непонятный страх. Необъяснимая тревога царапает душу. А руки в карманах сухие, напоминают о какой-то глупости, вроде того, что у него закончился детский крем. Я видел, как ты подаешь мне знаки Чонгук не понимает эту песню, он для этого все еще мал. Он срывается с места и бежит домой, и почему-то из глаз брызгают слезы. Все тело окутывает слабость и боль растекается по каждой клеточке. Он не знает, отчего так, он не знает даже, почему снова плачет, почему не может остановится. Куда так бежит и зачем? Брат все еще не позвал его домой. И позовет ли? Идеальная картина того, как ты забираешь мою жизнь Слова песни пугают все сильнее, наверно, это они всему виной. Чонгук почти добегает до двери, спотыкается у самого порога и падает, сдирая руки в кровь, кривится от боли и стирает капельки, выступившие на поверхности. В голове мелькают пластыри, разноцветные такие, которыми брат любит заклеивать ранки, когда Чонгук приходит со своими «ранениями» в его комнату. Сердце в груди стучит, словно бешеное, из горла рвется крик, но не из-за полученных ссадин, что-то глубже не дает покоя и раздирает душу в клочья. Позови меня домой — кричит его же голос внутри. Дверь в комнату брата оказывается незаперта. Ну да, конечно, мать-то теперь ругается, если на замок закрыть. Чонгуку нужно обнять его, вдохнуть запах солнца, ему нужно сказать еще одно прости, сказать как он его любит и рассказать о странной непонятной песне, которую услышал. Брат объяснит ему ее смысл, он уверен. Брат залепит его раны дурацким разноцветным пластырем, и он даже не подумает больше ворчать. Приглушенный свет ночника падает на рыжие волосы лежащего в кровати. Он почему-то не выключил свет, видимо, совсем выбился из сил. Гук ступает осторожно, и под его ногами что-то коротко хрустит, что-то небольшое крошится в порошок. Не разобрать, что это, свет очень тусклый. Брат лежит, не шелохнувшись, наверное не стоит его будить. Но и уйти он не может. Не может успокоить сердце и дышит ещё тяжело, ранки на руках ноют. Голова немного побаливает. Теперь все мои боги, что были до тебя, мертвы. Что за отталкивающие слова в этой песне. Они Чонгуку не нравятся, он тянется к волосам брата и осторожно гладит их. Как его обычно спящего, бывало, гладил брат. Наверно, стоило прежде помыть руки, замечает он. И снова поражается бледности брата, запах солнца почти не ощущается. Кончики пальцев дрожат, губы дрожат и весь он в целом дрожит, словно в ледяную воду окунули. Что-то снова крошится под его ногами. Чонгук заползает на кровать и прижимается к брату, закрывает глаза, а сердце вот-вот разорвется не пойми от чего. Тук-тук Должно стучать сердце. Должно стучать в груди брата. Чонгук прислушивается. Ну же — тук-тук. Он присаживается, склоняется ниже и снова слушает. Где же, ну? Чон трясет брата, но тот не просыпается. Он никогда не спал так крепко, он вообще очень чутко спит. Гук все трясет его, а тому все равно. Он бледный и какой-то не такой, его ресницы не вздрагивают и весь он… уже почти не пахнет солнцем? Как же так? — Брат, — зовет он, — проснись, ну же! Чон не осознает, что переходит на крик. Он трясет его все яростнее, трясет и марает его одеяло и ночную рубашку в каплях крови со своих содранных рук. Затем кричит, уже не сдерживаясь, и пусть лучше брат очнется и разозлится на него, чтобы не пугал так больше, только пусть не молчит. Пора просыпаться. Ну же! Мать вбегает в комнату и что-то говорит, пытается убрать его руки от брата. И, кажется тоже плачет. Почему она-то плачет? Отец тоже оказывается за спиной и сдирает его с кровати, проверяет брата, тоже трясёт его. Мама вдруг тоже кричит. Чонгук ничего не понимает, сердце разрывается в груди, слезы текут водопадом, он снова делает попытку потрясти брата, но отец удерживает его на месте и, боже, он тоже плачет. И все они плачут. И мама кричит, и он, вроде, тоже. И стены вокруг, и стекла, и чертовы крошки под ногами.
