Возвращайся скорее

　Сегодня солнце ползло по небосводу особенно медленно. Облака совсем растаяли уже к обеду, и ничто не защищало землю от жары. Пеклó сильно и больно, но ветер был на удивление прохладным. Над дорогой, уходящей за горизонт, плыли полупрозрачные облачка пыли. Высохшая трава, росшая вдоль дороги, выглядела совершенно мёртвой, и золотилась, как солома. 　Джон сидел на трухлявом крыльце старого дома, тень от которого, как на зло, падала в другую сторону, так что Лоуренс не был защищён от палящего солнца. Он поморщился и вытер со щеки капельку пота. Сегодняшний день был похож на одно воскресенье, которое исчезло со страниц календаря много десятков лет назад. Да, всё сегодня было таким же, как тогда… 　Джон хорошо помнил тот день. 　Гамильтон суетился. Он всё рвался скорее уехать, скорее уже переступить порог дома насовсем, но каждый раз, когда Александр уже собирался открыть входную дверь, он вдруг вспоминал о какой-нибудь забытой вещи, и ему приходилось вновь бежать вглубь дома, чтобы запихнуть её в сумку. Джон следил за всем этим с насмешливой улыбкой, даже не пытаясь помочь или, наоборот, отловить Алекса, помешав ему. Ему нравилось наблюдать за тем, как Гамильтон полностью погружается в какое-нибудь дело, и как мысли отражаются на его лице в процессе, и как они быстро сменяют друг друга, едва он успевает моргнуть. Долго ещё топот сапог слышался то на первом, то на втором этажах, и до самого обеда жители этой обители снисходительно улыбались суетливости главы семейства. Но рано или поздно это должно было подойти к концу. 　Гамильтон, как обычно, поцеловал Элизабет, крепко обнял детей, взял сумку и спустился вниз. Остановившись у дверей и в последний раз оглядев себя с ног до головы, он наконец вышел на порог, где его ждал подпирающий плечом стену дома Джон. Они переглянулись. 　Лоуренс потушил папиросу и с секундной задержкой подался навстречу Гамильтону. Тот ответил на объятия, похлопывая Джона по спине своими тонкими руками. Когда они вновь выпрямились (не разомкнув при этом ладоней), Лоуренс сощурил большие янтарные глаза и серьёзно свёл брови. Гамильтон вопросительно глянул на него, но, что удивительно, не успел ничего сказать, потому что Джон его опередил. — Возвращайся скорее. 　Взгляд Алекса потеплел, а уголки губ едва заметно приподнялись. Он провёл по чужой ладони пальцами и мягко сжал её. — Хорошо. 　Было воскресенье. Джон хорошо помнил тот день, хотя прошло уже не мало десятков пыльных суток. 　Его много кто ждал. Жена, дети. Друзья. Бёрр тоже ждал. Они часто с Лоуренсом сидели здесь, на крыльце, под солнцем, тихо разговаривали и смотрели на песчаную дорогу. Потом Аарон не выдержал и уехал. А Джон остался. 　Элайза ждала до конца, вместе с Джоном. Выходила утром на порог, вздыхала, долго смотрела на плывущий горизонт и уходила обратно в дом. И было бы так ещё долгие годы, если бы из города не приехал возмужавший Филип и не забрал бы ослабевшую мать в цивилизацию. Джон знал, что Элайзу уже не вылечить, но ничего не сказал. Слишком жестоко отнимать у человека надежду. Лоуренс мог убить тело, но убить надежду — никогда. Поэтому он только махнул рукой и кивнул, прощаясь. И карета быстро уехала, поднимая за собой большие клубы пыли. 　А Джон остался. 　Пять лет, десять. Двадцать. Пятьдесят. Когда число веков перевалило за три, руки у Лоуренса опустились. Но он не ушёл. Каждое утро он всё так же выходил на старое, скрипящее крыльцо, и всё так же щурился, всматриваясь в горизонт своими большими янтарными глазами. Иной раз он сидел здесь, не двигаясь, трое суток подряд, даже не поправляя широкополую шляпу, если та съезжала набок. Рубашка его, некогда белая, покрылась толстым слоем пыли, сапоги затёрлись и обесцветились, дом постепенно засыхал под палящими лучами, всё чаще глухо постанывая от ночных ветров. Но Джон не уходил. Он ждал. 　Конечно, люди столько не живут. Лоуренс не глуп и не наивен. 　Но он совершенно не умеет убивать надежду. Не умеет и не хочет. 　По этой дороге уже много веков не ходит никто, кроме песчаных бурь и ветра. Джон вытирает со щеки каплю пота и смотрит вдаль, на плывущий горизонт. Да, всё сегодня совершенно так же, как тогда, в то воскресенье. Джон хорошо помнит тот день. 　И он закрывает глаза, сморенный жарой. Проваливается в воспоминания. Всё, что у него осталось — то воскресенье. 　Но тут издалека слышится топот копыт. Лоуренс распахивает слепленные ресницы и вглядывается в линию, разделяющую синее небо и жёлтую землю. 　На горизонте впервые за три столетия поднимаются большие клубы пыли, и они приближаются всё быстрее с каждым ударом сердца.