Золото

      Я смотрю на тебя и думаю, а точно ли ты бог, Кохаку? Знаешь, в моем понимании божества это занятые персоны, которые находятся где-то там, далеко и чутко следят за своими последователями. Но я, наверное, забываю, что ты тот бог, которого лишний раз лучше задобрить и никогда никуда не призывать. Ты и есть само бедствие, веселье и разврат. Тебе вечно не сидится на месте. Я вдруг думаю, что в твоей власти уничтожить целые народы, тебя боятся даже другие иные, ты дружишь с демонами, а потом я возвращаюсь домой и вижу, как ты лежишь на моей кровати и тискаешь кошку, которая прижимается и ластится к тебе. Ты надеваешь эту забавную одежду, чтобы быть как люди нашей эпохи, но она делает тебя только красивее и ты еще меньше похож на божество. Единственное, что выдает твою сущность — золото. Золото твоих глаз. Я уже привык называть свой дом нашим, хоть тебе это и не нужно. Ты можешь быть где угодно и в условиях намного лучше, жить в роскоши. Но ты опять надеваешь свою домашнюю одежду и я снова нахожу тебя у себя на кровати. — Я дома, — тихо говорю с порога я, разуваясь. — С возвращением, Арата! — передо мной возникаешь ты, а я уже даже не вздрагиваю, просто улыбаюсь тебе и прохожу в комнату, переодеваюсь. Я чувствую себя немного выжатым, некоторые Иные с ума сошли, не иначе. Откуда столько работы разом? Чувствую себя психологом, которому нужно выслушать о сотни проблем, только эти проблемы где-то за гранью обычного разбитого сердца или проблем с родителями. Всё, чего я хочу — лежать на кровати, пока усталость не спадет. — Кохаку, иди сюда, — не удержавшись, прошу я и чувствую, как меня обнимают. Объятия бога совсем не похожи на человеческие, они невесомые, легкие, похожие на то, что тебя ласкает летний ветер, они освежают и придают сил. — Скажи мне, боги могут влюбиться? — я поворачиваюсь в объятиях и смотрю в твои глаза. — Да, но это большая редкость, — Кохаку кивает мне. — Потому что нам, богам, доступно все, что угодно, и редко какой человек или другое подобное нам существо, действительно может интересовать. Ну, мы же можем просто заставить, — его глаза хитро блестят. И вместо того, что бы осуждать поведение богов (хотя кто я такой вообще?) я думаю, что глаза Кохаку прекрасные, он всегда выглядит насмешливо, но искорка озорства во взгляде делает его глаза похожими на драгоценные камни. Я тяну руку к его волосам и просто глажу их, мягко перебираю и думаю, что это шёлк. Они мягкие, блестящие, длинные и в них хочется уткнуться носом и остаться там же. — Знаешь, — продолжает он, — люди готовы пойти на всё, что угодно, чтобы получить наше покровительство. Они отдают нам свои тела во всех смыслах, думая, что так станут частью чего-то особенного, но мы используем их, бросаем, даём потомство, а потом можем оставить на произвол судьбы. — Глядя на тебя, я бы не сказал, что ты бог, который способен на такое, — это правда. Рядом со мной сейчас лежит не уэуэкойотль, как мне кажется, не божество, свергшее цивилизации, а одомашненное, милое создание, которое тоже хочет ласки, которое может её принять и отдать тоже. Мне всегда говорили, что я странный. Что это просто ненормально, когда у тебя дома живет настоящий ацтекский бог, да который ещё и души во мне не чает. Но я рад, что сейчас он со мной. Лежит здесь и смотрит такими невинными глазами, улыбается и сам крепко меня обнимает. Это стало частью нашей совместной жизни. Наш союз нельзя назвать отношениями. Мы не признавались друг другу в чувствах. Вряд ли мне удастся сводить Кохаку на свидание или познакомить с родителями без помощи каких-нибудь оккультных ритуалов. — Я бы никогда не сделал такого со своим Аратой, — отвечает он мне с небольшой задержкой. — Потому что ты не жалкий человечишка, ты нечто большее. У тебя особенное отношение ко мне, а значит, и у меня такое же. — А что случается с людьми, которые всё-таки получили любовь бога? — Всё, что угодно, — он хмыкнул, — не всегда боги бывают разумны. И некоторые, поддавшись чувствам, могут устраивать войны в честь любимых, или пытаясь так их заполучить. Любое желание, полное покровительство во всём. В общем, точно любовь была бы внеземной. — смеётся. — Нет, мне такое не нужно, чтоб в мою честь войны устраивали. Я бы точно отказался… — Ты отказался, если бы в тебя влюбился бог? — Кохаку отодвинулся от меня немного и посмотрел прям в глаза, стал выглядеть серьёзнее. — Нет, я бы не хотел всяких бедствий и разрушений, — теперь посмеялся уже я. — Но вообще-то, есть один бог, от любви которого я бы точно не отказался. Хотя, она уже вроде и так моя? Кохаку всё ещё смотрит на меня с неким непониманием, растерянно. Видимо, богам подвластно всё, но намеков не понимают даже они. А в этой безумно домашней атмосфере и тёплых объятиях невозможно сопротивляться растущим чувствам. Я мягко положил божество под себя, погладил его щеку и поцеловал. Золотистые глаза от удивления распахнулись ещё шире, но вскоре закрылись, полностью отдаваясь моему поцелую. Кохаку отдавался мне сейчас. Такой милый, нежный, хрупкий. Я залез руками под его домашнюю кофту и погладил соски, торс и опускался всё ниже и ниже, руками и губами лаская всё-всё. Теперь, когда я вижу это гибкое смуглое тело, покрасневшие щеки и губы, блестящие от слюны, эти раздвинутые ноги в пошловатом призыве и слышу похабные стоны и просьбы, я понимаю, что такое быть богом разврата. Когда всё кончилось, мы лежали рядом и я чувствовал на себе эти объятия, подобные ласке ветра и думал, что попал в ловушку золотых глаз и что войны в мою честь мне не нужны, а вот такие домашние вечера с моим одомашненным богом — лучшее проявление божественной любви.