Personal sunshine

`,

Я с гордостью и открыто говорил о тебе. И когда были трудные времена, когда были трудные времена, Я уверил себя — я привязался к тебе. Так назови меня моим именем. Назови меня моим именем, когда я целую тебя так нежно. The Weeknd — Call out my name

Марк не глядя, на ощупь, находит в темноте ручку двери, которая в следующую секунду откроет дверь. Он спешно, смазанно целует Донхёка, что впечатался спиной в уже ставшую ненавистной дверь и не знал, куда пристроить свои руки на теле своего парня, но решил остановиться на спине, а именно — на лопатках. Минхён продолжал целовать настойчиво, с напором, временами кусая нижнюю губу Хёка и сжимая его плечи. Хэчан вырывался, когда острая нехватка воздуха дала о себе знать и потребовала хотя бы пары секунд перерыва между таким важным делом. Марк послушался, отпустил парня из крепкой хватки и сам шумно дышал, стараясь привести дыхание в норму. Ли откинул голову назад и посмотрел в потолок. Идея, конечно, привести Донхёка к себе домой, пока родителей не будет дома ещё неделю, была просто идеальной. Но что делать дальше с бедным Солнцем, сейчас он не знал. Взгляд Марка упал на ворот ярко-жёлтого свитера крупной вязки его парня. А дальше — к изящной шее, что так красиво (читать как: потрясающе-великолепно-шикарно-волшебно) выглядела в лунном ночном свете, проливающегося из незашторенного окна. Донхёк стоял с опущенной головой, стыдливо пытаясь спрятать горящие красные щёки, и мял в руках край своего любимого, между прочим, яркого свитера. Марк подошёл чуть ближе и положил руки на горячущие щёки парня. — Донхёк, посмотри на меня. Парень поднял свой встревоженный взгляд. В нём маленькие стекляшки волнения с хрупкими крупицами нежности, и где-то на фоне отскакивает от обоев на стенах в комнате лунными зайчиками свет. Марк осторожно гладит любимые щёки большими пальцами и прижимается своими губами к чужим настолько родным. Зализывает, словно прося прощения, мелкие трещинки и болючие места на нижней губе Хёка. Под солнечным жёлтым свитером становится невероятно жарко: кожа краснеет, а по спине пробегается толпа муражек, быстро переходящая на рёбра юноши. Донхёк крепче цепляется за широкую чёрную футболку Марка с рукавами почти по локоть. Они такие разные на первый взгляд: в мае один носит яркие свитера, которые носил осенью и зимой, когда было достаточно прохладно, а другой — футболки, в которых ему наверняка было холодно, но он, разумеется, никогда об этом никому не говорил. Но этим он и превосходен на взгляд Донхёка. Минхён обнимает за шею, стараясь быть ещё ближе, и шепчет так, чтобы это слышал только его любимый мальчик, и больше никакие черти в этой квартире: — Прошу, доверься мне. А Хёк и не может отказаться или не согласиться — просто нет на это причин. Они через столько всего вместе прошли: через огонь и воду — практически в прямом смысле этих слов, — через снег, слякоть, дождь и песок. И Донхёк решает довериться, упасть в пропасть безвозвратно, без планов вернуться из неё обратно. Он подходит к кровати, держа и утягивая Марка с собой за запястья, и падает спиной на неё, чуть подпрыгивая, и стеснительно просит: — Поцелуй меня ещё раз. Минхёна дважды просить не нужно — не в его это принципах, да и к тому же… как можно медлить и убегать от такого прямо-перед-ним-же-лежащим волшебства, искрящегося двадцать четыре на семь и такого любимого? И Марк с радостью исполняет его желание — зарывается пальцами в мягкие русые волосы Донхёка, чуть сжимая их, и вместе с тем проходится языком по тёплым приоткрытым губам, на что Хёк проходится своим языком по ряду ровных зубов Минхёна, цепляясь пальчиками за ту же висящую на теле парня футболку, и тянет её края вверх, желая скорее увидеть то, о чём мечтал днями и ночами, видел в самых хороших и не очень снах, но рука Минхёна поверх донхёковой мягко убирает её от ткани, и без слов говоря, что ещё немножко рано. Хёк целует настойчевее. Спускается губами к шее старшего, осторожно выцеловывая каждый миллиметр кожи на ней. Пробует на вкус, будто впервые, словно конфетку, попавшую к нему в руки совершенно случайно; и он рад до безумия, до чертовски сильно щекочущих бабочек в животе и до бешеных муражек на всём теле размером с кулак. В теле всё сводит от быстронарастающего желания, в груди вспыхивают ярчайшим пламенем тысячи огоньков, так и крича, что хочется больше и ещё, ещё, ещё. Марк зря времени не теряет — просовывает горячую ладонь под свитер любимого и гладит живот, одновременно наблюдая за реакцией Донхёка — он хихикает, смущённо, по-детски и так притягательно, и от этого цепляется руками за минхёнову шею и чуть выгибается навстречу ласкающим его рукам. Марк постукивает кончиками пальцев по выпирающим рёбрам Хэчана и улыбается, когда снова слышит тихое хихиканье у себя под ухом и до одури милое «Щекотно…». Хёк молится про себя: «Целуй, целуй, целуй», будто ему этого катастрофически мало (так оно и есть, но он об этом не расскажет). Минхён задирает свитер до груди и смотрит, бесстыдно восхищаясь. «Красивый!..» — проносится у него в голове. Нет, не просто красивый — потрясающий. Марк наглеет — снимает с Донхёка его любимый свитер и бросает его куда-то на пол, за что получит на следующий день. Нет, у Донхёка не было нескольких кубиков пресса, груды (ну, или хотя бы какой-то кучи) мышц и ещё чего-то подобного. У него было обычное юношеское тело — нежное, очаровательное, заставляющее влюбляться снова и снова. Марк осторожно оглаживал пальцами бока и рёбра Хёка, поднимаясь выше к ключицам и шее. — Ты такой красивый… — шепчет парень, несмотря на то, что он говорил это уже около сотни раз до этого.  Донхёк от этого закрывает глаза тыльной стороной руки и хочет сказать: «Ты мне льстишь», но он знает, что это совершенно не так. И особенно сейчас, когда его парень так осторожно, словно в первый раз, - хотя, далеко не в первый раз, - изучает его тело, доказывая в очередной раз, насколько Донхёк им любим, насколько он важен для него. Минхён прихватывает зубами нежную кожу на шее младшего, на что получает удивлённый вздох.  Он сам напросился — любил сидеть у Марка на коленках и ёрзать на них в опасной близости от его паха, целовал в шею — чувствительную зону — у всех друзей на виду, заставлял ревновать и список его «грехов» можно продолжать ещё долго. Но если говорить коротко — хотел и получил. Получите, распишитесь. Марк наваливается на парня всем телом, придавливая к кровати, и целует в шею, иногда проводя по ней носом. Рукой он гладит Хёка по плечу, спускается по руке ниже, щекоча кожу на внутренней стороне локтя, и доходит до тонкого запястья. Проводит кончиками пальцев по тёплой ладошке и переплетает пальцы, а Хэчан всё сильнее жмётся к нему. Марк ставит маленький красный засос между шеей и ключицей Донхёка. Первый самый настоящий, взрослый такой засос, который на следующее утро посинеет и будет заживать несколько дней, приятно покалывая. Хэчан кладёт руку на минхёнову шею и надавливает на затылок, заставляя поддаться вперёд, и целует настолько развязанно и со страстью, как только может — проходится языком по искусанным практически в хлам губам, нежно залечивая таким образом все раны, скользит кончиком по ряду верхних зубов и затем гладит нёбо и сплетает свой язык с чужим — по-взрослому. И от всего этого взрослого, что они сейчас вытворяют, невероятно сильно кружит голову. Ведь им всего лишь по семнадцать лет. Хёк не сдерживается — толкается бёдрами навстречу и нетерпеливо то ли скулит, то ли стонет, и хватается руками за поясницу Минхёна. Ему сносит крышу, он не намерен и не хочет ждать, он кусает мочку донхёкова ушка, параллельно с этим проводя рукой по любимому бедру, целует за ухом и шепчет: «Подожди, я сейчас». Марк отходит к шкафу, а Донхёк лежит, до неприличия красиво распластавшись на кровати, и держа одну руку на лбу запястьем на коже, а другую — прямой на постели. И внимательно следит за парнем, что копается в ящиках в шкафу и достаёт оттуда тюбик со смазкой. Хёк бы обязательно съязвил как-нибудь или пошутил что-то наподобие: «Марк-и, долго готовился?» или «Зачем так далеко прятал?». Но у него на шутки потом будет много времени, обязательно. Марк поворачивается и видит само совершенство во плоти своего парня. Такого красивого, с подогнутой в колене ногой, и до сих пор в голубых любимых джинсах с несколькими дырками на коленках. Пышные бёдра привлекали очень сильно. Донхёк, заметив на себе чужое заостренное внимание, призывно закусил нижнюю губу, громко выдохнул и причмокнул губами, настолько пошло, как только он умел. Марк снимает свою футболку, с трудом отведя взгляд от этого, мать его, дьявола, и бросает её рядом с донхёковым свитером и вновь нависает над своим солнцем. А Хёк точно чертёнок, каким всегда и был — смотрит в глаза Марку, намеренно медля и ничего не делая. Тогда Минхён сдавленно выдыхает и тычет пальцем мальчишке в ребро. — Ничего не будешь делать — я передумаю. Хэчан жмурит нос, но ничего не говорит, стыдливо отводит взгляд к окну (по крайней мере Минхён так думает). Марк снова смотрит на шею Хёка и думает, что если он за свой дальнейший поступок получит, то получит в полную силу. Он не планировал делать это ещё раз, но всё равно ставит засос на донхёковой шее, внизу, где будет видно не полностью, но достаточно. Парень тихо шипит от саднящих на коже ощущений и прикасается пальцами к сильно покрасневшей коже — не терпится скорее взглянуть, но это потом. Сейчас он льнёт к минхёновым губам. Тот отвечает коротко и быстро отстраняется. Не успел Донхёк кинуть на своего парня недоумевающий взгляд, как почувствовал, что Марк заботливо целует своё творение, зализывая и смазанно скользя губами по бронзовой коже. Он немного отсраняется, желая взглянуть на Донхёка, однако тот смотрит в упор изрядно помутневшим взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Пожалуйста, не останавливайся… — шепчет Хэчан, держа руки на шее Марка и немного поглаживая на ней кожу. Парень улыбается уголками губ и гладит Минхёна по щеке, тем самым хвалит его и без слов просит продолжать. Марк расстёгивает ремень на джинсах Хёка, вместе с пуговицей и ширинкой. Через несколько секунд предмет одежды с лёгким звоном пряжки ремня падает на пол. Парень целует грудь Хэчана, иногда посасывая по очереди соски, что заставляет Донхёка дёргаться, как от небольших ударов тока, и поджимать пальцы, кусать губы; он зарывается пальцами одной руки в чёрные волосы Минхёна и несильно сжимает их. Марк языком проводит влажную дорожку вниз по животу, пока не доходит до края боксёров; мельком смотрит исподлобья на распалённое Солнце. Ли зубами стягивает резинку белья, сжимая руки на бёдрах Хэчана, рукой он берёт уже давно вставший член возлюбленного и языком немного неуверенно проводит по чувствительной головке. В ответ слышится громкий стон удовольствия, и Марк видит, как Донхёк зажмурил глаза и выгнулся в спине изящной дугой. Приняв это как хороший знак, он продолжил, теперь уже увереннее водя языком по всей длине члена, обводя каждую венку на нём. Пытаясь отвлечь Донхёка поглаживаниями по выпирающим тазовым косточкам, — что, к слову, у него получилось, — он взял член в рот сразу наполовину. Были непривычные ощущения, но они не были неприятными. Вновь водя языком по твёрдой плоти, Марк уже хотел взять член и двигать по нему рукой вверх-вниз, перед этим слегка причмокнув, он выпустил головку изо рта, но его остановила рука в собственных волосах. — Марк, я больше не могу… — прошептал Хэчан, будучи на грани, и всем своим видом показывая, что он сейчас рассыпется на миллион мелких кусочков стекла. Минхён поднялся, чтобы снова поцеловать парня под собой. Поцелуй получился быстрым, неловким: они сталкивались друг с другом зубами, пока их языки будто бы пытались крепко-накрепко переплестись между собой. Первым отстранился Марк; между их ртами повисла тоненькая ниточка слюны. Он уже было хотел начать растягивать пальцами Хэчана, но тот остановил его, ухватясь за руку. — Я не могу больше терпеть, — простонал он. — Тебе же будет больно. — Плевать. Я доверяю тебе. Ли нащупывает на постели ранее приготовленный тюбик смазки, выдавливает достаточное количество и распределяет по члену. Приставив головку к узкой, никем не тронутой до этого, дырочке, он одним толчком входит в Донхёка наполовину, на что тот громко вскрикивает и мёртвой хваткой хватается руками за спину Минхёна. — Прости, — шепчет Донхёку Марк, целуя в шею. — Прости, прости. Он не двигается: даёт привыкнуть. В это время парень дарит поцелуи куда придётся: в шею, в скулы, за ухом и в щёки, в лоб и в висок — лишь бы отвлечь своего любимого от сильной боли. Донхёк немного подмахнул бёдрами навстречу, тем самым показывая, что готов. На вопрос Марка «Тебе больно?» он только молча помотал головой, мол: «Нет, не больно, продолжай». Минхён сначала двигается плавно, небольшими и не слишком глубокими толчками. Чуть-чуть увеличив темп, он попадает по простате, заставляя тем самым Донхёка сильнее прогнуться в спине и сладко протяжно застонать. Хэчан вцепился руками в маркову спину, царапая её короткими ногтями, следы от которых будут красоваться на спине парня некоторое время и показывать себя насыщенным розово-красным цветом. — Марк, н-не останавливайся… — едва шепчет Донхёк, кусая губы и держась за плечи Минхёна, как за спасательный круг. Марк ускоряет темп, каждый раз задевая чувствительную точку внутри Хэчана, и не забывая при этом горячо целовать и ласкать и без того достаточно пострадавшие губы парня. В какой-то момент Хёк резко отсраняется от минхёновых губ и крепко держит того за плечи, а вскоре — кончает со сладким стоном на пухлых губах. Ещё через пару толчков и Марк изливается в Донхёка. Обессиленно упав на грудь, возлюбленного, Марк восстановил дыхание и хрипло произнёс: — Я люблю тебя. Я тебя люблю, Донхёк. — И я тебя люблю. — устало улыбнулся он. Даже в такие моменты он улыбался; был как солнце среди тёмных туч. И Марк сейчас понял для себя кое-что очень важное: Донхёк — вечное лето, которое хочется целовать в обе щеки; Донхёк — смесь цветов, солнца и всего того, что происходит летом; Донхёк — его личное, собственное Солнце, солнечный свет в любое время года и суток, которое всегда и рядом и самое любимое, дорогое. Минхён, не сдержавшись, тянется к лицу Хэчана, в надежде оставить очередной поцелуй на лбу. Он убирает взмокшие волосы со лба и оставляет поцелуй на горячей коже, ласково зацелованной солнцем, что находится за миллионы километров от Земли.

° ° °

— Хэчан-и, — позвал того Марк, на что Донхёк сразу отложил телефон и подсел ближе к Ли. — Помнишь, мы хотели сделать кое-что? — неуверенно предложил он. Донхёк понял всё без слов — аккуратно прижался губами к чужим и переместил руки на маркову шею, он старался быть ещё ближе. Руки Марка обхватили его талию и прижали так, чтобы теперь точно было как можно меньше места между двумя телами. Хэчан резко оказался прижатым к кровати. Распахнув глаза, он увидел нависшего над ним Марка, что тяжело дышал и смотрел прямо в глаза. Даже не в глаза — прямо в душу, стараясь испепелить всё живое, что есть в Донхёке на данный момент. «Погоди», — произносит Марк и он идёт к шкафу, чтобы найти фотоаппарат. Хэчан, снова распалённый, похожий на самый настоящий огонёк, заинтересованно наблюдает за тем, как Минхён включает фотоаппарат и пытается его настроить. Он возвращается на кровать, вновь пробуя губы Хёка: это был поцелуй со вкусом клубники, что покрывала губы Донхёка полупрозрачным бальзамом для губ с лёгким розоватым оттенком. Марк решает, что пора: берёт камеру, направляет на их с Донхёком лица сбоку и целует мокро, развязанно, но так красиво, как им самим это казалось; делает несколько смазанных, нечётких и размытых снимков. Кое-как, через раз дыша, юноша делает пару последних снимков и отстраняется от любимых губ. Марк снимает с Хёка жёлтую футболку, которая была немного ему великовата, и бросает её в сторону. Сносит крышу окончательно, пьянит, без попытки остаться на плаву: Марк кладёт руку на шею Донхёка, на которой уже почти зажили засосы, сделанные им же в тот самый вечер, и трясущейся рукой делает три снимка, на которых левая рука Минхёна лежит на красивой медовой шее Донхёка. Фотографии получаются смазанными, но от того не менее красивыми. Минхён перемещает руку с шеи чуть ниже, на ключицу, и делает ещё пару фото. — Дай мне, — тихо говорит Донхёк. — Я тоже хочу попробовать. — и забирает из рук парня камеру. Хёк заставляет Марка снять футболку и лечь на спину. Мальчишка наваливается на него всем своим телом и вновь прижимается своими губами к марковым опухшими. Он держит камеру по правую от себя сторону и делает несколько фотографий, не особо волнуясь об их качестве или хотя бы о том, будет ли на них что-то видно или нет. Марк нехотя отстраняется со словами: «Погоди, я сейчас», и идёт в угол комнаты за штативом для камеры, который уже сколько дней терпеливо ждал своего часа в пыльном углу. Взяв с кровати камеру, он ставит её на штатив, затем переводит с режима фотосъёмки на видеосъёмку и возвращается к Донхёку. — Ты боишься? — спрашивает Марк, нависая над Хэчаном. — Чего мне бояться? — Ты не такой шумный в последние несколько дней. Донхёк тянется к лицу Минхёна, чтобы оставить короткий тёплый поцелуй в уголке губ. — Хочется, чтобы я был шумным? — усмехнулся Донхёк, заглядывая парню в глаза. — Или я что-то не так понял? — юноша говорил, расстягивая слова и при этом ещё ухмыляясь, как будто только этого и добивался, почти томно. Щёки Марка покрылись ещё большим румянцем. На это Донхёк только обрадовался. — Марк, ты смутился! — это звучало, как маленькая победа. Впрочем, так, наверное, оно и было. Марк долго лидировал, теперь настала очередь Донхёка. — Поцелуй меня. И Марк целует: долго, тягуче медленно, оттягивая то нижнюю, то верхнюю хёкову губу, проводит языком по губам, пробуя и слизывая с них оставшийся вкус клубники, который уже был на его собственных. Целует до тех пор, пока от недостатка кислорода внутренности не начинают сжиматься, грозясь в один момент разорваться не только от нехватки воздуха, но и от переизбытка безумных чувств. Хэчан кладёт руки парню на грудь, а Минхён пальцами зарывается в волосы мальчишки, немного сжимая их. Донхёк кладёт руки Марку на спину, ладонями ощущая пылающий жар чужой кожи. Минхён напоследок проводит губами по хёковым, отстраняется, оставив на губах юноши пару мелких блестящих капель слюны, и дышит тяжело. Он встаёт, чтобы выключить камеру, вытащить из неё карту памяти — на всякий случай — и убрать штатив в тот же угол. Донхёк лениво тянется на пол за своей футболкой, не забыв захватить и минхёнову. — К чёрту такие эксперименты, Марк. — посмеялся Хэчан, распластавшись на постели. — Ты смущаешься, м? — Непривычно. Давай пока что-то обычное? — А изначально казался таким крутым! Донхёк на это смеётся и ярко улыбается. Донхёк — вечное лето, которое хочется целовать в обе щеки. А Марк — весна, которая всегда поддерживает это лето.