sometimes quiet is violent

Долгое время Тодороки задавался вопросом, замечает ли это кто-нибудь вообще. Это не значит, что он изо всех сил старается привлечь их внимание — он никогда открыто не жаловался, не искал помощи и даже не пытался рассказать кому-нибудь, кроме Мидории. Но Тодороки многое видит. Он видит расстроенную и плачущую Урараку в коридоре, её друзей, толпящихся вокруг нее и стреляющих взглядами в любого, кто смотрит слишком долго. Он видит, как Киришима оседает за обеденный стол, опустив голову на руки, а Бакуго садится рядом, положив руку ему на плечо. Однажды он даже видит Сущего Мика, который идет в свой класс, устало потирая лоб, а Айзава поддерживает его, положив руку на спину. Он думает: чем я отличаюсь от них? Люди замечают, когда другие расстроены. Или, по крайней мере, они так делают, пока дело не доходит до него. Однажды он просыпается и думает: сегодня не самый удачный день. Его голова тяжёлая, наполненная мыслями, с которыми он заснул. Он думает: сегодня не самый удачный день, и мне интересно, заметит ли это кто-нибудь. Он следует той же утренней рутине, что и всегда. Он аккуратно застилает постель и отмечает, что завтра ему нужно постирать наволочку и простыни. Он чистит зубы, умывается, натягивает одежду, и застоявшееся, усталое чувство не покидает его, но он смотрит на себя в зеркало и думает, что если бы он сам не испытывал этого вялого ощущения, то не знал бы, что оно есть. Он спускается на кухню, чтобы перекусить перед уроком, потому что, хотя его желудок бунтует при мысли о еде, он знает, что она ему нужна. Киришима уже там, нарезает фрукты и бросает их в блендер, и Тодороки на мгновение застывает при виде него. Заметит ли он, думает его мозг, спросит ли он— Киришима оборачивается и замечает его, и его усталое лицо расплывается в своей обычной заразительной улыбке. Он говорит: — Доброе утро, Тодороки. — Доброе утро. — отвечает он и заставляет себя открыть холодильник. Его сердце глухо стучит в горле. Если он спросит, что он вообще скажет? — Как ты? — вскользь спрашивает Киришима. Оттуда Тодороки предполагает. Хорошо, он может ответить, и Киришима почувствует, что что-то не так, и он скажет: ты уверен, Тодороки? И тогда у Тодороки будет два варианта. Первый - солгать и сказать: да, конечно. Почему ты думаешь иначе? А другой будет: нет, не уверен. Спасибо, что заметил. Большое спасибо. Его сердцебиение болезненно отдается в груди. Тодороки принимает решение. — Я в порядке. — лжет он и ждет. Прохладный воздух из холодильника бьет в его нагретый левый бок. Наверное, ему следует взять то, что он хочет, и закрыть дверь. — Это хорошо. — отвечает Киришима. — Не хочешь немного моего коктейля? Ах, думает Тодороки. Он старается не позволять своему разочарованию так сильно ужалить его. — Нет, спасибо. — Ну ладно. — невозмутимо отвечает Киришима. Тодороки закрывает холодильник, ничего не беря, и идет в класс. Он не знает, что делает неправильно. Он видел, как другие люди лгут раньше, видел, как они лгут сквозь зубы о своих чувствах, и тогда другой человек хватал их за руку, или брал за плечо, или обнимал их и говорил им: ты не в порядке. Это нормально. Он думает, что с ним, должно быть, что-то не так. Он знает, что с ним происходит множество разных вещей. Он знает, что его детство было наполнено ужасом и болью, и он знает, что у него есть ужасные способы справляться с чем-либо. Чем дольше он думает об этом, тем сильнее становится его беспокойство. Он ошибочно полагал, что после того, как он покинет свой дом все будет кончено. Но он здесь, в кампусе Юэй, и он понимает, что все это последовало за ним, что чувства все еще там и что они никак не высвобождаются, потому что никто не знает, что что-то не так. Это ужасающая перспектива. Никто не может сказать наверняка, потому что он ведет себя не иначе, чем обычно. Он не нарушает заведенный порядок. Тодороки не знает, как объяснить им, что он не может нарушить рутину, что он больше не знает, как это сделать. Он только знает, как продолжать жить дальше. Он думает: а что, если никто никогда не спросит, что, если никто никогда не заметит— — Тодороки. — шепчет Яойорозу рядом с ним. Он переводит взгляд на нее и видит, что она пристально смотрит на него. — Занятия уже закончились, учитель отпустил нас, разве ты не слышал? Он не слышал. — Тодороки, — зовет другой голос, и Тодороки поднимает голову, чтобы увидеть, что Айзава наблюдает за ним. — Задержись на минуту после урока со мной. Тодороки дожидается, пока остальные выйдут, а затем плетется к столу Айзавы. Его учитель устало изучает его. — Тодороки, — говорит Айзава. — Сегодня на уроке ты был очень невнимательным. Что-то случилось? У Тодороки пересыхает во рту. Его сердце колотится, и к тому времени уже слишком поздно следовать чему-либо, кроме чистого инстинкта. — Нет. — лжет он и проклинает себя за это. Затем последует отстранение, выговор, и тогда Айзава отошлет его с предупреждением, чтобы он работал больше и ничего больше. Я и так много работаю, в отчаянии думает он. Айзава вздыхает. Он потирает рукой свое заросшее щетиной лицо и говорит: — Я знаю, что здесь что-то не так, ребёнок. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, чтобы я мог тебе помочь. Тодороки замирает. Он ничего не может с этим поделать. Он думает: что же это такое— Взгляд Айзавы немного смягчается, и он наклоняется вперед, опершись на стол. — Как ты думаешь, почему я здесь, ребёнок? О, тупо думает Тодороки, он заметил. Он открывает рот. Ложь сидит у него на языке, и он проглатывает ее. — Я ... — начинает Тодороки. Он останавливается. Айзава терпеливо ждет, и Тодороки делает глубокий вдох. — Я не в порядке, — говорит он, и ему кажется, что с его плеч свалилась тяжесть. Айзава кивает. — Хорошо, — говорит его учитель. — Я могу помочь тебе с этим.