Там, где мы вдвоём - дом

      У Чуи в кожу на пальцах краска въелась и уже давно не смывается. В голове миллион идей, которые отображаются на холстах, заполняя всю его квартиру. Он хранил их везде, пытаясь заполнить пустоту окружающую его, но только делал очередной невнятный мазок толстой кистью и грустно улыбался, прекрасно понимая, что это не поможет. Сколько бы часов не было потрачено, сколько бы картин было не нарисовано и сколько бы краски он не потратил, его душа продолжала жалобно скрываться в непроглядной темноте и уже смирилась с бесполезным существованием.       Его губы расплывались в красивой самодовольной улыбке, притягивая к себе множество девушек, пытаясь хоть как-то скрасить серые будни и ничтожную жизнь. Его любили как красивую оболочку, что была рядом на каждой вечеринке и разбивала лица всем, кто косо смотрел в его сторону. Некий идеал, которым просто пользовались, не обращая внимание на самое сокровенное, а Накахару тошнило все больше и больше. Он не мог смотреть на ярко накрашенные лица девиц, слушать тупые шутки и возгласы в шумной компании, а еще не мог смотреть на себя в зеркало. Чуя не жалел себя, ему просто было противно от того насколько низко он мог пасть, чтобы начать цеплять на себя маски. Ранним утром тонкое лезвие проходило по, уже искалеченной, коже рук, окрашивая белую раковину в красный цвет. Ему необходимо чувствовать себя живым, даже ели это будет такой идиотский способ, который будет прятаться за рукавами толстовок.       Говорят, что все творческие люди очень интересные и душевные личности, вот только Колледж Искусств показывал совершенно другое. Лицемерные лица, окружавшие его, готовы были идти по головам, чтобы казаться лучше всех и добиться расположение у преподавателей. Чуя смотрел на них с презрением и очерчивал контур бездушного натюрморта, в котором он не видел никакого смысла. Его хвалили, ставя в пример все его работы, а голубые глаза закатывались при одном лишь упоминании об этом. Он не желал такой жизни. Просто хотел рисовать, а не подбиваться под стандарты, что кто-то поставил.       Все шло своим чередом изо дня в день и не меняло обыденности, вызывая осипший смех внутри и обреченный вздох. В руках множество разной бумаги, где на одних можно было увидеть уже законченные работы, а на других лишь слабые очертания. И только белый скетчбук выделялся из всеобщей картины каждый раз. Многие хотели заглянуть в него, но Чуя раздражённо цокал языком, убирая самое сокровенное на дно портфеля, и желал поскорее оказаться дома, дабы его просто не трогали. Девушка, что привязалась к нему еще с первого курса и считает его своим парнем, снова поймала его у самого входа и уже что-то сладко рассказывала, выводя Накахару из себя. Ее общество было для него пыткой, но разрушать гребаный портрет идеальности в его лице, он не собирался. Слишком это приклеилось к нему, чтобы оторвать в любой момент.        Она бесила его с самого начала, но парень делал наигранно-увлеченный вид и фыркал на очередную, сказанную ей, глупость. Чуя считал ее глупой до кончиков пальцев и совершенно ненастоящей, ведь под тонной ее косметики, яркими нарядами и смазливым смехом, было ровным счетом ничего. Пустышка, пытавшаяся доказать обратное. Вот кем она была для него, но другие считали ее королевой, нашедшей своего короля. У него этот статус на лбу написан уже полтора года и видимо использовали перманентный маркер, потому что это не стирается. И возможно Накахара продолжал бы слушать ее монолог, прятать скетчбук и заполнять пустоту холстами, если бы не встреча эти обыденным утром.        Его мысли в другой вселенной, голубые глаза не видят ничего перед собой и, только звук рассыпающихся вещей по полу и недовольный возглас девушки, возвращают рыжего парня в реальность. Хочется закипеть с первых же секунд, покрыть матом человека, который столь бесцеремонно нарушил его личное пространство, но безжизненные карие глаза, чей обладатель смотрит на него, сидя на полу, быстро отбили все желание. Чуя усмехается самому себе где-то внутри, сравнивая происходящее с идиотскими подростковыми фильмами, а сам застывает с удивленным выражением лица. Он не мог сказать ни единого слова, наблюдая как шатен собирает свои вещи с пола. Как будто мир перевернулся с ног на голову из-за одной лишь мимолетной встречи. — Надо смотреть куда идешь, придурок. Чуя, ты в порядке? — Ты вообще молчать умеешь?       Накахара в первые в жизни огрызается в ее сторону, пугая девушку до чертиков, своим холодным гневным голосом с легкой хрипотцой. Рыжая макушка равняется с незнакомым ему парнем, помогая собрать все остальное, а голубые глаза наблюдают за каждым действием и пытаются запомнить все, чтобы потом выразить это на холсте. Судя по всем его рисункам, молодой человек учился на первом курсе, но Чую совершенно это не интересовало. Взгляд зацепился за единственный акварельный лист из всей этой кипы и руки тут же потянулись к нему.       Подсолнухи. Его зацепили столь обычные и ничем непримечательные цветы, что теряли свою жизнь на этой картине. На каждом листочке было видно капли дождя, а Чуя чувствовал, как их ломает ураган. Это были не те подсолнухи с ярких картин, ослепленные солнцем. Здесь они умирали, пытаясь зацепиться за малейшую возможность выжить, но только больше придавливались к земле. Накахара был таким же подсолнухом, что продолжал радовать глаза своей яркостью, но под этим только больше зарывал себя в сырой земле.       Они смотрели друг на друга слишком долго, не обращая внимания на мимо проходящих студентов и на писклявые возмущения псевдо-девушки за спиной. Чуя видел бушующее море, под многочисленными бинтами первокурсника и такую же грусть в душе. Ощущение, что слова были даже не нужны, ведь взгляд выражал все до мельчайших деталей, а им больше и не надо было. У Накахары сердце пропускает несколько ударов, когда парень улыбается ему той самой улыбкой, что рыжий видит каждый день в зеркале. Отражение его самого вводит в полнейший омут и маленький лучик заинтересованности пробивается сквозь беспроглядную мглу. — Красивые подсолнухи. — Не красивее чем ты, Чуя.       Слова застают врасплох и незнакомцу хватает этого времени, чтобы затеряться в толпе учащихся, оставляя парня в смешанных чувствах. Он знает, что уже сегодня начнет разрисовывать стены своей квартиры неспокойными морскими волнами, ведь теперь Чуя не одинок. У него в памяти эти подсолнухи, безжизненный взгляд с бушующем море и двухсмысленная фраза, что он оставил без ответа.

***

— Может, поживешь у меня, пока не закончишь этот неистовый бред, а Чу? — Видит Бог, я пытался. Выйди нахуй отсюда и не возвращайся.       Дазай смеется лежа на полу, устеленном газетами, и делает очередной глоток пива, от которого у Чуи на лице появлялось дикое отвращение. У них все было как всегда, с того самого момента, как обладатель рыжих волос, стал рисовать эскиз волн в своем скетчбуке, а Осаму отправил ему заявку в друзья, отвлекая от столь кропотливого занятия. Тогда он еще не знал, что их знакомство повлечет еще больше потраченных нервов, но даже так, Накахара продолжал оставлять дверь незакрытой, потому что шатен мог прийти хоть в два часа ночи. Уже чертовых три месяца Чуя слышит шутки про рост в свой адрес, нервно кидается в него кисточками, когда дело доходит до полного вороха в квартире, потому что волны на стенах должны быть идеальны. А еще он жалел, что пустил его тогда в свою жизнь, но только тогда, когда тот открывал бутылку пива и ее запах перемешивался с приевшимся запахом краски. — Не злись, чиби. Просто здесь краской воняет уже два месяца и мне кажется, что жить в таких условиях нереально. — Я тебе не заставлял весь этот месяц жить со мной, долбаеб.       У Чуи постельное белье уже давно пропахло шатеном и даже порошок отказывается изводить этот запах на нет. Он не понял, в какой момент в шкафу стали появляться вещи Дазая, перемешиваясь с его, а в холодильнике помимо вина начало существовать пиво и даже еда, которую кареглазый готовил чуть ли не каждый день. Они ссорились постоянно и кажется, что из этого состоял распорядок их жизни, а соседи давно выучили кто сверху и кто снизу. Чуя кидался пустыми бутылками, когда его приводили в полное бешенство, а Осаму продолжал покупать ему вино, чтобы утихомирить маленького черта. Его руки были в розовых пластырях, которые шатен клеил ему саморучно, а после выписывал знатных пиздюлей, за столь идиотские поступки, хотя сам постоянно пытался самоубиться. — Тц, еще скажи что ты не рад, чертов карлик. — Беги блять…       В карих глазах уже давно зародилось некое подобие жизни и не исчезает, когда Чуя хорошенько прописывает ему кулаком по лицу. Взаимное саморазрушение было некой фишкой в их отношениях, которые были на грани дружбы, переступающей в разрывающие стоны ночами. Накахара убеждал себя, что они трахаются по приколу, не привязывая к этому событию чувства, но сердце больно щемило, когда Дазай возвращался слишком поздно домой, а от его вещей пахло женскими духами. В такие дни новых волн на стенах не появлялось, зато одежда была перепачкана в крови, а в мусорном ведре валялись три пустых пачки сигарет. Осаму заваливал его вопросами и даже сам пихал в руки кисти, чтобы вернуть его к обычному состоянию, но Чуя запирался в ванне и проводил там много часов, подавляя громкие всхлипы и наполняя махровый черный ковер слезами.       Слово «любовь» давно было вычеркнуто из их жизни, безразличным взмахом руки шатена и громкими криками голубоглазого. Они не любили, ведь привязанность относится к болезни, а не к такому светлому чувству. Дазай продолжал приходить поздно, по утрам готовить завтраки и причинять Чуе слишком много боли, потому что сам боялся признать идиотский факт их жизни. Не хотел привязываться, смотря, как руки в розовых пластырях рисуют волны на стенах, как пальцы, испачканные в краске, подносят к искусанным губам сигарету, но самым болезненным было слышать свое имя душными ночами, произнесенное столь красивым охрипшим голосом.

***

— Отъебись ты от меня, скумбрия! — Я просто хочу обнимашек.       Чуя злился и никогда не лез с нежностями, хоть и хотел этого иногда, зато Дазай заключал его в объятия в любые моменты, даже если это было дико неудобно. Щеки рыжего всегда наливались краской, а с губ слетали гневные высказывания. Исключениями были дни, когда за окнами бушевал дождь, а в небе раздавались громыхания. Накахара превращался в маленький рыжий и испуганный комочек, утопающий, по своей инициативе, в руках шатена. Ему двадцать лет, а он прячется от грома и молний в объятиях парня, которому только через полгода будет девятнадцать. Чуя считал это полным бредом и когда бушующая стихия успокаивалась, он все отрицал, вызывая у Дазая теплую улыбку. — Лучше бы прибил гвозди в зале, чтобы повесить картины. — Ты вроде бы не баба, а запросы у тебя такие же. — А ты не ахуел ли часом?       Осаму, уже как месяц перестал скрашивать свои неуверенные дни похождениями с девушками. Одежда пахнет только цитрусами из-за шампуня Чуи, а тот все равно устраивает скандалы с недоверием и битьем лиц, вынуждая шатена просто уходит на несколько часов. У них были стандартные бытовые стычки, по типу «Где ты шлялся?» и «Какого хуя я должен мыть за тебя посуду?». Обычно их устраивал Чуя, а кареглазый в меру своей испорченности только подливал масло в огонь, как было это и сейчас. — Тебе так горит повесить эти картины? — Да, потому что я уже две недели прошу тебя это сделать. Это всего лишь три блядских гвоздя. — В чем проблема прибить самому? Встань на табуреточку и сделай все нужное.       Чуя молчит очень долго, после чего просто кидает в него тарелку, которую только что помыл. Та с характерным звуком разлетается на осколки, но Дазай продолжает стоять с каменным выражением лица. Обычная ссора вновь перерастает в конфликт, ведь голубые глаза метают презрительные молнии, а кулаки чешутся и хотят встретиться с таким безразличным выражением лица шатена. Осаму понимал, что был слишком ленив в какой-то степени, но иногда рыжий просто перегибал палку, как и сейчас. Дазай ему на протяжении двух недель объяснял, что картины будет лучше повесить тогда, когда приедет мебель и они закончат этот идиотский ремонт с волнами на стенах, но Чуя продолжал стоять на своем, не понимая, что потом их возможно придется перевешивать, а из-за этого в стенах останутся дырки и он снова будет истерить. — Иди куда хочешь. — Чу, что ты опять начинаешь… — Просто, уйди нахуй, чтобы я тебя не видел.       Он понимает, что в очередной раз совершает идиотскую ошибку и когда-нибудь настанет тот момент, когда Дазай просто не вернется через несколько часов, даже вещи свои не заберет, просто покинет его жизнь, как тот и просил. И судя по выражению его лица, это было последней каплей. Обычно он просит написать, когда тот успокоиться, но сегодня Осаму ушел молча, без единой фразы и, брошенной вслед, шутки, а у голубоглазого мир внутри переворачивается вновь, понимая что сделал. Гордость не позволяет остановить его и забрать слова обратно, поэтому он просто наблюдает, как захлопывается входная дверь.

***

      Дазай не вернулся через пару часов и даже через день. Прошла уже неделя, как Чуя набирает его номер, слизывая кровь с рук, потому что проклятые розовые пластыри закончились. Он сам виноват и теперь просто утопает в последствиях своей неустойчивой психики. С колледжа звонили пару раз, но и те тоже не удостоились ответа, ведь Накахара лежал на полу, в горе пустых бутылок от вина, закончившихся пачек сигарет, до сих пор глотая слезы.       В голове снова миллион мыслей, но они уже не отображаются на холстах, потому что Чуе они не помогут. Создавать иллюзию нормальности больше нет смысла, а волны на стенах все еще не закончены. Он пытался, даже брал в руки кисть, но как только на ней появлялась краска, эмоции начинали душить сильнее, а пальцы пытались выдрать рыжие локоны. Накахара боялся, что просто довел шатена и тот наконец-таки исполнит свою мечту о суициде. От таких выводов хотелось кричать и он кричал, слушая свой надорванный голос отбивающийся эхом от стен.       За окном вновь ураган, бьющий по стеклам огромными каплями дождя и освещая улицу красивыми молниями, от которых Чуе хотелось спрятаться куда подальше, но в этот раз он стоял у раскрытого окна. Вода стекала по лицу, губы давно посинели от холода, руки тряслись и были готовы выронить очередную сигарету. Он жмурился и вздрагивал каждый раз, когда гром оглушал серые переулки, а молния ослепляла своими вспышками. На руках уже давно не было живого места и ноги становились таким же кровавым месивом. Пластыри здесь уже не помогут, а бинтами он заматываться не будет, он же не Дазай.       Слезы смешиваются с дождем, нарисованное море будто оживает, одной рукой он сжимает волосы, а второй пытается поднести к губам сигарету. Их неприятно щиплет из-за лопнувшей кожи, а зубы только больше впиваются в них, ведь Чуя пытается сдержать очередной всхлип и рвущиеся наружу рыдания. Он готов сделать затяжку, разжимая синие губы, но дыхание останавливается, а тело чувствует приятную теплоту. — И какого хуя тут происходит?        Он не слышал как Дазай зашел в его квартиру. Скорее всего у Чуи настолько упало чувство самозащиты, что он ее даже не захлопнул до конца, но сейчас это не особо важно. Осаму хмурится и выбрасывает сигарету в окно, от которого оттаскивает Чую. Рама хлопает и звук дождя теперь становится приглушенным. Взгляд настолько осуждающе бродит по обладателю рыжих волос, что хочется раствориться, но не выходит. Накахара не устраивает истерику, смотрит безразлично, а шатен бесится от этого. Они поменялись местами и Чуя осознал это в тот момент, когда щеку стало адски жечь, а звук пощечины оглушающе раздался в квартире. — Ты конченный идиот.       Чуя усмехается очень устало, и даже не сопротивляется когда его ведут на диван, обрабатывают все порезы, вытирают от воды и переодевают, а после закутывают в плед, прижимая к себе. Дазай гладит его по голове, играя с яркими прядями и устало выдыхает, когда слышит первый всхлип, переходящий в рыдания. Ему остается только прижать его крепче к себе, вдыхать такой родной запах цитруса и чувствовать, как до сих пор ледяные пальцы хватаются за его плечи, боясь потерять. Осаму не ожидал, что это сведется в такие последствия. Думал, что вернется и получит очередную истерику, а после просто нальет ему вино и они вновь проведут жаркую ночь с хриплыми стонами. Все ни так как он ожидал и это пугает до чертиков. — Чу, все хорошо. Я дома и никуда больше не уйду.       Он только больше сжимается и Дазай потом поймет, что этот рыжий комочек будет трястись каждый раз, когда он буде ходить в магазин, а утром просыпаться раньше и уходить готовить завтрак, оставляя того одного в кровати. Чуе будет страшно, что он просто может опять не вернуться и на этот раз окончательно. У него мир сузился до одного человека и вернуть что-то обратно уже не выйдет. Дазай стал для него единственным домом и там, где не было его, не было и спокойствия с нотками своеобразного уюта. Чуя засыпает в его руках только под утро, а Осаму еще долго вырисовывает у него на спине узоры и целует в макушку. — Там, где мы вдвоем — дом. Да, Чуя?..       Шепот пронзает тишину, а Дазай тепло улыбается, сжимая в руках все самое дорогое. На этот вопрос не нужен был ответ, все было и так ясно. Стены разрисованные волнами, показанный лишь ему одному скетчбук, где был даже его портрет, теплые улыбки и истерики. Все это говорило само за себя и Осаму наконец-то смог признать эту чертову одержимость и привязанность к обладателю рыжих волос.

***

      Кофе тихо бурлило в фильтр-кофемашине, панкейки покрывались красивой золотистой корочкой, делая солнечный день еще более ярким. Дазай вновь проснулся раньше Чуи и, укрыв его пледом получше, ушел готовить завтрак, который по факту был уже обедом, но вряд ли это вообще кого-то смутит. Он успел прибраться в квартире, собрать весь мусор и разложить все по своим местам. Осаму редко поддерживал порядок в квартире, но сейчас считал, что он обязан сделать это, чтобы ничего не напоминало о прошедшей недели. А еще он выбросил все лезвия и теперь будет следить за каждым острым предметом в квартире. Его совершенно не устраивала столь больная привычка Чуи, хотя сам скрывал шрамы. Он давно перестал сводить счеты с жизнью и порезы на руках шатена были полугодовой давности. Ему все так же хотелось умереть, но смотря на рыжее чудо, это желание уходило на второй план. — Доброе утро… — Что ты сделал с моим Чуей. Верни его обратно.       Тонкие руки, украшенные порезами чуть ли не до шеи, обвивают его со спины, а их владелец утыкается носом между лопаток Дазая. Шатен говорит с иронией и удивлением, даже не скрывая улыбку на лице. Чуя впервые в жизни первый обнимает его утром и не отходит ни на шаг. Он не фыркает на брошенное замечание, а лишь сильнее сцепляет руки на талии парня. Осаму неудобно до жути, но он продолжает молчать и иногда наблюдает через плечо, как рыжая макушка делает шаги по кухне вместе с ним. Комичная и слишком непривычная картина, которая сейчас греет душу. — Может ты все-таки меня отпустишь и мы поедим? — Тебя не было рядом, когда я проснулся.       Шатен только сейчас понимает, что его голос напуганный, а все тело слишком напряженно. Чуя испугался, что кареглазый снова ушел, оставив его одного, но копошения на кухне остановили приближавшуюся истерику. Дазай изворачивается в объятьях парня и прижимает его к себе, вновь играя с его волосами. Они нашли друг друга в огромном лицемерном мире и осознав все ошибки, вряд ли теперь дадут друг другу развернуться и уйти. — Не уходи. — Чу, ты мой единственный дом, куда я денусь?       И он снова дает волю слезам, которые тут же вытираются ладонью шатена, призывая не раскисать. Все позади и сейчас у них есть теплые панкейки, которые Дазай макает в мед, кормящую. Это утро стало маленьким началом новой главы и они оба надеются, что вдвоем им ничего не страшно.       Волны на стенах все такие же живые и уже законченные. Они отражаются в счастливых глазах Накахары, больше радуя Дазая, чем самого художника, ведь нет ничего лучше, чем видеть светящиеся позитивом маленькое чудо. Они выбирают новую мебель, долго споря и Чуя, со скрипом на душе, уступает кареглазому полное обустройство кухни, чтобы тот позволил ему сделать их комнату так, как он планировал.       Они сами собирают всю мебель, пререкаясь вновь и вновь. Чуя кидается отвертками, а Дазай смеется над его раздраженным лицом, только первый уже не машет руками, а второй не хлопает входной дверью. Все происходит в драке подушками или в выдаче легких пиздюлей за очередной косяк. Накахара обреченно закатывает глаза, когда обладатель шоколадных волос мечется по доделанной кухне и, как истинная кухарка, заполняет многочисленные полочки непонятными травами и специями, а потом завороженно смотрит, как нагревается стеклянная сенсорная плита, вводя в еще больший непонимающий ступор. У них кухня вышла очень светлая и была рассчитана лишь на двух человек. Им никто был не нужен, поэтому маленький круглый стол стоял у окна с вазой фруктов, а рядом было всего два стула.       Дазай обещает похоронить его в этом отделе с подушками и пледами, если он сейчас же не выберет хоть что-нибудь. Они ходят по этому магазину уже два часа, а Чуя все еще в сомнении какой синий цвет лучше. Как бы Осаму не нервничал в магазине, он довольно наблюдает, как купленные разноцветные подушки от светло-голубого до синего раскладываются на огромной кровати. Когда они делали одну единственную комнату, то сразу решили, что сюда никого водить не будут, поэтому она стала выглядеть как спальня смешанная с гостиной, и никого это не волновало. Огромный белый махровый ковер заполнял чуть ли не всю комнату, на подоконнике стоял цветы, зеркальный шкаф купе красиво отражал своим затемненным стеклом волны на стенах, а потолок ночью светился звездами в такт подсветки на кровати. Эти двое не спали в полной темноте. Дазаю нравился этот слабый свет, что освещал профиль Чуи, а ему было просто спокойнее засыпать, видя волны.       Три картины, все же появились на стене, полностью ставя точку на прошлом. Их все устраивало, шрамы на руках заживали, краска все также оставалась на пальцах, а Осму полностью переехал в эту квартиру. Теперь матерился Дазай, ведь из-за мини ботанического сада на подоконнике, Чуя стал курить на кухне в вытяжку. Шатен грозился выкинуть чертовы горшки, но голубоглазый защищал их как только мог, заставляя Осаму загибаться от смеха своими с неба взятыми аргументами и тот уже не замечал появившейся пепельнице на кухне.

Это была их идиллия с вечными ссорами. Их история с волнами на стенах. У их дома был шум моря, розовые пластыри, и пепельница около плиты. Дом не заключается в четырех стенах. Для Чуи это карие глаза с бушующим морем и противный запах пива вечерами. Для Дазая это рыжие волосы с ароматом цитруса и его пальцы в краске. Ведь там, где мы вдвоем — дом.