Май

На улице Май. Снег, который лежал на земле, исчез. Вместе с ним и холод, от которого руки краснели и дрожали, прятавшись в карманы тёплой куртки. Они нуждались в тепле, которого в моём сердце на тот момент не хватало. Уши, что мёрзли и леденели от отсутствия шапки на голове, накрывались тонким капюшоном любимой чёрной толстовки. Зима не щадила никого, не одного живого существа на этой планете. Но Май такой тёплый, уютный и любимый. Такой красивый, нежный и единственный. Улица, что осыпана лучами солнца, ведет прямо к дому моего Жени. Самого тёплого, любимого и нежного Жени. Я потираю руки от холода, что мимолетно пробежался по моей коже. Мои руки слишком чувствительны, они любят быть в тепле. В сильных руках Мильковского. Я съеживаюсь от прохладного ветра, что дует мне в лицо, убирая руки в карманы чёрного пальто, что было расстегнуто как и обычно. Сейчас не хватает этой тёплой ручки Жени, что лезла ко мне в карман, сцепляя наши руки в замочек. На душе становилось так тепло и уютно. И никто не знал, что его тёплые руки ласкают мою холодную душу. Не знал, что мой единственный лучик солнца — это Мильковский. Когда он рядом, мне тепло. Но стоит ему уйти, я снова начинаю замерзать. Руки снова дрожат от холода. Каждую неделю я забираю его к себе домой, на пару дней, и это лучшие времена моей жизни. Когда он находится у меня дома, квартира пропитывается его запахом, проскальзывая вдоль бетонных стен, когда он у меня дома, даже барабаны звучат по-другому, любимый кофе становится в разы вкуснее. И просто все проблемы уходят, словно их и не было. И вот, я, весь замёрзший, стою на его подъезде. Сейчас он выйдет, и мы уедем от всего этого мира, закроемся в квартире, отключим все мобильные телефоны, чтобы никто не смог нам помешать. Он снова будет целовать мою руку, которая дрожит из-за тремора, он будет находить в этом что-то прекрасное. Он уткнётся носом мне в шею, будет так нежно-нежно целовать и глубоко дышать, а я буду обнимать это лохматое чудо. Я так хочу, чтобы это поскорее свершилось. И вот, дверь подъезда скрипя и шумя открывается, и мои губы искривляются в счастливой улыбке, и Женя, заметив меня, вприпрыжку подскакивает ко мне. — Господи, как я рад тебя видеть, ты просто не представляешь. — говорит мне на ухо Мильковский, уложив голову на плечо. Я сразу почувствовал тепло его тела, сильно-сильно прижавшись к нему, расслабленно выдыхая. Я так ждал, чтобы прижаться к нему, чтобы почувствовать тепло его руки с металлическими холодными кольцами. — Я скучал по тебе. — тихо прошептав ему на ухо, мои руки сжали его джинсовую куртку, впиваясь в его сильные плечи. — И я по тебе, Лёшка, ты не представляешь как. — он облегченно выдохнул, так, будто гора с плеч свалилась. — Так мы едем? Он отстраняется, и я снова чувствую холод. Я улыбаюсь, торопливо кивая и садясь за руль родной машины. Он садится рядышком, облокотившись на спинку сиденья, поглаживая свои дрожащие от голода коленки. Он был сонный, поэтому, вероятно, не успел поесть. Я ненавижу, когда он так небрежно относится к своему телу. Когда забывает поесть, как, например, сегодня, и тупо пьёт крепкий кофе натощак целый день, в качестве еды. Когда специально падает со скейта, набивая себе синяки, как татуировки. Ему это нравится. Женя всматривается в открытое окно машины, на него дует теплый майский ветер, такой же теплый, как и сам Мильковский. Он щурит глаза, улыбается, поправляет свои светлые длинные волосы, и задумывается. Наверняка думает о лете, которой наступит ровно через месяц, он так любит его. Он так любит провожать закат и встречать рассвет на крыше какой-нибудь многоэтажки, он любит сидеть без футболки где-нибудь на пляже, наигрывая пацанам на гитаре. Он любит напиваться и по-пьяне драться с Булаховым, особенно летом. Я помню, как забирал его пьяным с какого-то дешевого бара, пьяного до изнеможения, всего пропитанного грязной кровью. Мильковский подрался с каким-то мужиком, он позвонил мне посреди ночи, чтобы я забрал его. Я кричал на него, срывал голос, но прощал. Обрабатывал его руку, на которой по сей день остался шрам, напоминающий о тех летних беззаботных днях. Я чувствую, что это скоро повторится, они снова с Ромой будут получать от мужиков в баре, за то что они выпивают чужое виски. И снова мой телефон будет разрываться от сообщений ночью, где-нибудь в 3-4 часа. Поскорее бы это всё закончилось. Поскорее бы можно было бы передвигаться по улицам большого города без всяких пропусков, просто чувствовать свободу, как и прежде. Мне бы не пришлось буквально красть Женю из его дома, лишь бы побыть рядышком, вместо этого мы могли бы погулять, прямо как раньше. Собрать всех пацанов и свободно пойти набухаться, а потом обжиматься с Мильковским в туалете одного из заведений, неуправляемыми губами в тот момент целуя каждую частичку его тела, пока в зале играет громкая музыка, одурманивающая рассудок. Романтика. Но мы, как послушные граждане России, соблюдаем самоизоляцию. Ну как соблюдаем, частично конечно. Спустя несколько улиц, мы всё же приехали к моему дому. Мельком глянув на Женю, он ловит мой взгляд, и торопливо выходит из машины, нетерпеливо выжидая меня, дабы поскорее уйти в теплое место, то есть в мою квартиру. Войдя в квартиру, он так по-изящному снимает с себя джинсовую куртку, вслед и белые кроссовки. На нём сейчас была одета моя черная кофта «Нервы», которую он забыл мне отдать ещё до карантина, и точно подходящие под цвет куртки свободные джинсы с цепочкой. Стиснув зубы, я все-таки закрыл на ключ входную дверь, мало ли, в России живем все-таки. Пройдя в гостиную с уютным диванчиком, Мильковский мило расположился на нем, оглядывая меня с ног до головы Он, взяв мою гитару в руки, начал что-то тихо наигрывать, пока я открывал окно, ибо в квартире стало слишком жарко. Наверное, это из-за Мильковского. На телевизоре шел какой-то фильм, и я молча уселся на мягкое сиденье дивана, устремив свой взгляд на Женю. Он ехидно улыбнулся, поставив гитару на пол. Привстав на колени, Женя подполз ко мне, и обхватил мой торс руками, мягко прижав к своему тёплому, как Май, телу. Напряжение, что копилось в моём организме, просто пропало. Я полностью расслабился, откинувшись ему на плечо. Так хорошо и приятно. Мильковский уткнулся носом в мою шею, мягко отодвинув мешающую ему ткань. Дрожь, что всё сильнее поступала к моему телу от такой долгой разлуки, вырвалась наружу. Я сделал глубокий выдох, когда почувствовал его мягкие губы на моей холодной от прохладного ветра коже. — Почему же ты такой холодный, Бочарик? — нежно уложив меня на его торс, спросил Мильковский, проводя руками по моим плечам. — Это без тебя я холодный. А с тобой я тёплый. — посмеиваюсь, находя его руку, сплетая наши пальцы, рассматривая каждую выпирающую венку. — Выходит, я твой лучик солнца? — так смущенно усмехнувшись спрашивает Женя. — Выходит, что да. — переворачиваясь, я сталкиваюсь с его лицом, что застыло в детской улыбке, и, дыша ему прямо в губы, он обнимает меня за торс и притягивает впритык к себе, и я оказываюсь на его бёдрах. Кажется, ему стало жарко, не удивительно, ведь он сидит в толстой толстовке. Но он выглядит так чертовски мило в ней. Особенно осознавая, что это моя кофта, то это придает ещё большего умиления. — Ты же останешься со мной? — эта чёртова хрипота в моём голосе, боже, выглядит так, будто я жалок. — Конечно. Куда же я денусь, Бочарик? — он снова улыбается, и я снова залипаю на эту улыбку. Я поднимаю взгляд на его глаза, одной рукой наматывая на свои пальцы пряди его волос. Его рука проскользнула к моему подбородку, он, притянув меня ближе к себе, так нежно коснулся моих губ, и я, барабанщик группы «Нервы», буквально растаял в руках солиста, который, казалось бы, такой важный и дерзкий человек. Но со мной он ведет себя иначе, совсем по-другому. И я чувствую себя особенным. — Я схожу с ума без тебя. — громко выдыхая мне в губы шепчет Мильковский, и меня охватывает такое странное и приятное чувство, что заставляет мою правую руку дрожать. Мы наслаждались друг другом. Но даже этих чертовых пяти часов не хватило, чтобы спокойно воспринимать его присутствие в моей квартире. Я всё ещё лез целоваться, лез к нему на колени, обнимал его торс, пристально смотрел в его глаза, счастливо и пьяно улыбался. Да, мы уже успели хорошенько напиться. Время подходило уже давно как к вечеру, и комнату ослепил ярко-оранжевый закат. Где-то виднелись голубые частички неба, где-то в сторонке по-прежнему медленно плыли облака. Посредине небо залилось оранжево-розовыми красками, мой рассудок будто застыл при виде такой красоты. Он словно фотографировал эту прелесть Мая, чтобы этот закат запомнился мне навсегда, чтобы я помнил, как встретил его с Женей. Майский тёплый ветер с открытого окна приятно дунул мне в лицо, и я почувствовал свободу. Я подошёл впритык к окну, медленно распахивая светлые шторы. — Иди сюда, Жень. — и он послушно двинулся ко мне. — Глянь, какая красота. Мильковский завороженно смотрел в окно. Его лицо застыло, на нем появились лучи уходящего солнца. — Сядь, Лёш. — переводя взгляд на меня попросил гитарист. Я не понял, к чему это, но послушно уселся на подоконник. Ветерок подул сильнее, и я сожмурился. — Ты такой красивый, Лёша. — шепчет он себе под нос, но я слышу и смущённо так улыбаюсь, вжимаясь рукой в бедро. Женя подходит ко мне, разворачивая к окну, и теперь мой взгляд устремляется не на Мильковского, а на закат. Его руки гуляют по моему телу, и я так расслабленно выдыхаю, понимая, что лучше заката в моей жизни уже не будет.