Атака на Юнги

      Юнги сидит на зелёном потертом задницами хозяев диване и давится. Не пивом, к сожалению. Парни сидят, прижавшись друг другу, коленка к коленке, локоть к локтю. Приторно сладкие, что желчь к горлу подкатывает. Мин смотрит на них украдкой из-под тёмной плотной чёлки и понимает, что очень хочется глаза себе вырвать, сожрать и ими же поперхнуться, да так, чтобы никто его спасать не рискнул. Один рыжий, второй около того, будто из одной банки мазали, только на другого немного не хватило и заканчивали бордовым. Пальцы нервно дергаются, когда объекты его наблюдения тихо хихикают, но так, что звук прорезает шум всей их конченной компании и режет ухо. Они шепчутся. Хотя нет, даже не так. Ш-е-п-ч-у-т-с-я. Тот, что младше, жмётся как-то совсем смущенно, когда второй касается в попытке что-то сказать ушной раковины мягкими тонкими губами. Юнги точно уверен в описании, потому что именно этих губ он касался своим большим пальцем, совершенно случайно и по привычке, как заботливый старший, чтобы стереть остатки мороженного. Себя он уверяет именно в необходимости произошедшего по причине его излишней чистоплотности, а не потому, что на эти губы он засматривался, как умалишенный, запоминая каждый изгиб при даже самой скромной улыбке. Он встречает Хосока весной. Того самого, что сидит сейчас почти напротив и щебечет со второй проблемой в его жизни. День был омерзительно теплым. Солнце грело так, что в излюбленной за апрель толстовке парень чувствовал себя как в парилке, коих так же упорно избегал, как и любой повышенной температуры в принципе. Но именно сегодня ему нужно было встать раньше, когда ещё холодно, чтобы переться пешком в редакцию, потому что лучше прогуляться пару остановок, чем находиться в утренней давке автобуса. На обратном пути, как раз после обеда, когда нагрев воздуха достиг своего пика, Юнги встречает его и задыхается. Возможно, от нехватки кислорода из-за погоды, а возможно, потому что невозможно неуклюжий Чон Хосок с разбега вписывается в него, в попытке удержать цепляется за тело Мина своими незаконно длинными пальцами и смотрит обеспокоенно в лицо, но такое ощущение, что под самую душу забирается и устраивается там калачиком. Хосок извиняется так, как нравится Юнги — холодным кофе с заварным пироженным и улыбкой настолько тёплой, что с таким человеком рядом зимой никакой обогреватель будет не нужен. Они разговаривают обо всём, до чего может дотянуться брюнет в собственном сознании на данный момент, когда курс «поддержать беседу» так и кренит к «пускать на него слюни, пока не захлебнешься». Чон, на удивление, вполне спокойно реагирует, когда парень перед ним тормозит или не отвечает в течении нескольких минут, в упорной попытке сформулировать более менее приличную мысль, а не «я присел бы к тебе на бедра». С ним Юнги не знает, что такое неловкое молчание, потому что всё пустое пространство Хосок буквально заполняет собой. Сначала это касается только их личных бесед и переписок до полуночи, пока, ещё на тот момент, парень с приятно розовой шевелюрой, не отрубается, сам того не замечая, оставляя чат открытым. На утро уже привычно извиняется за «игнор», но Юнги это в скором времени даже объяснять становится не нужным. Он знал его режим куда лучше, чем разъебанный вничто свой. Хосок приносит кружку с Дартом Вейдером в квартиру Мина. Парочку своих футболок на единственную свободную полку. Даже умудрился тапочки запасные притащить, оранжевые с ублюдским персонажем какого-то древнего мультика. И на фоне старых потёртых кед хозяина дома они и правда выглядят странно, как и на его паркете, возле дивана в гостинной, на белом полу кухни в ч-б тонах. Странно, но вполне привычно. Хосок до ужаса тактильный. Он ненавидит границы и даже в эти остатки собственности Мин Юнги пихает себя любимого, прижимаясь к боку во время просмотра фильма точно так же, как сейчас жмётся к той самой проблеме намбер ту. Чимин, рыжее чудо (вище), появляется в жизни и сознании Юнги ближе к середине лета, в такой же безобразно жаркий день, и сбивает его с ног, только, в отличии от того же Хосока, лишь ментально, заставив приземлиться ровно на задницу на поверхность мягкого дивана, когда подходит к Джину и тот представляет его всей их компании. И тогда у Юнги что-то ломается надрывно, искореженными остатками впиваясь в самую глубь, раздирая в мясо. Чон на этого малыша смотрит как-то иначе, тут же начинает с ним беседу, которую они, по ощущениям, до сих пор видимо не закончили, раз даже спустя столько времени заткнуться никак не могут. Но Мина коробит не от того, что его друг (ага, да, друг, будем теперь это так называть, усиленно дружить) почему-то теперь начинает приплетать и его в их разговор, а с того, что чувство собственничества теперь накрывает собой два предмета перед его глазами. Пак Чимин ещё учится в университете, поэтому позволяет старшим забирать его после пар и утягивать за собой на непонятные длительные прогулки, к которым Мин привыкал после появления в его жизни Хосока очень долго. Им спокойно разговаривать втроем, давать откусить свою порцию мороженного сначала двум другим, а потом так же принимать от них на «попробовать». Чимин с виду кажется тем ещё сердцеедом, но на деле лишь смущенно улыбается и жмётся где-то с боку, ненавязчиво иногда цепляя пальцы. Обоих. И именно это уже отдаёт странностью в голове Юнги, который привык видеть в квартире только одну фандомную кружку, а не две, одну пару стремных тапок, пока к ним не добавляются голубые в полоску, встречать только одно тупое тело на выходных, а не бонус к вечеру, который уснёт раньше хёнов и придется тесниться втроем на диване, потому что почему-то Юнги на свою кровать идти не хочет, ему там делать нечего. И этот ненормально уютный и домашний Чимин, который готовит на всех завтрак, к нему такой же пришибленный Хосок, который варит кофе так, будто в прошлой жизни он был тем, кто его создал, резко исчезают из поля зрения как по щелчку пальцев. Общая беседа чаще всего ограничивается очередными тупыми мемами, вызывающими, Юнги страшно признаваться, лёгкий приступ смеха, и его больше никто не тащит забирать Чимина из универа хотя бы раз в неделю, никто не врывается в его обитель с воплями и очередным: « Такая тупая ситуация сегодня произошла, ты, хён, ебанешься!» Не происходит ровным счётом ни-че-го. И ему не страшно. Ровно до того момента, пока Сокджин не приглашает на очередную попойку, где Мин видит этих (своих) двоих, сидящих преступно близко и воркующих так, что Вилли Вонка от приторности зрелища бы суициднулся. А вот Юнги держится. За банку уже теплого пива. Но всё равно падает будто лицом в асфальт прямо под каток. Его плющит. Мин дёргается, когда замечает, как две пары прищуренных глаз уставились на него в упор. И он бы рад, как трусливый кролик отвести взгляд и спрятаться в норку, да только его будто якорем ко дну прибило. Сидит и смотрит, всё ещё такой же злой. Только не понятно на кого он больше злится — на себя, себя или же всё-таки себя. Пространство между ними уплотняется и давит почему-то только на него одного. Система дала сбой, заставляя подскочить с места, промямлить нешевелящимися губами «курить», и отправила тушку на балкон, вывалив половину тела через окно воздухом подышать. Никто и не дергается, даже учитывая то, что Юнги не курит. Совсем. Ветер приятно ползает по коже, обвиваясь вокруг шеи и уступая следующему потоку. Ему бы тоже так, смело и вникуда. А пока что он только трусливо на балкон. В соседней комнате слишком шумно, пока ему здесь слишком тихо. И не от того, что Намджун и Сокджин любят секс на балконе и постарались над звукоизоляцией. Ему уже несколько недель до глухоты тихо. Он даже заметил за собой, что иногда трет уши, чтобы в перепонках звенело, а то начало складываться ощущение, что вокруг всё вымерло. Юнги пытается объяснить себе, когда два идиота стали полноценной частью его существования. Когда растрепанный и опухший с утра Хосок стал казаться милым, когда маленькие, по сравнению с их лапищами, руки Чимина после длительных прогулок стало привычно отогревать в своих, потирая мягкие пальцы и проворачивая не менее ледяные кольца. Когда смеющийся так, что лёгкие готовы были сказать «сайонара» и покинуть пределы грудной клети, Хосок падал к нему от эмоций лицом в колени, по привычке удостаивался поглаживанию по взъерошенной макушке, а крутящийся перед зеркалом Чимин одаривался лёгкой ухмылкой и единогласным: «Красивый». Когда Юнги начал заваливать себя работой, чтобы дни проходили быстрее и отключал телефон на все выходные. Когда сопение двух рож рядом убаюкивало, а не раздражало до пинка под зад, как было, пока они с Намджуном делили комнату в общаге. Когда это всё стало частью него самого, а потом отломалось и осталось там, где это «привычное», как и его самого, забыли и засыпали песком. Юнги выдыхает, тем самым перепроверяя работоспособность своих органов и, молясь, чтобы те его опять не подвели, хочет уже было развернуться и выйти, как опять что-то поджимается до паники неприятно. Хосок с Чимином стоят по другую сторону окна, выходящего из балкона в комнату и о чем-то переговариваются. Чимин одной рукой обнимает себя, впиваясь пальцами в локоть и Мин понимает — боится. Он так делал, когда отломал у фигурки Наруто голову, когда в парке на них чуть не налетела огромная волосатая, но излишне дружелюбная, псина с неуемным желанием поиграть, когда Хосок в первый раз разозлился на него, но так как Юнги был на кухне, то по возвращению застал лишь немую картину, сути которой ему так никто раскрывать не собирался. И сейчас (его) маленький рыжий комок опять стоит в этой, он честно признается себе, раздражающей до желания спрятать и никому не показывать, позе, пока непривычно серьезный Хосок нависает сверху. Злой Хосок явление редкое, но до поджатых яиц напрягающее. Может быть именно поэтому Юнги не решается повернуть ручку двери и показаться на свет. Но внутренний батя берет свое. — Детки не должны ссориться, — голос слегка хрипит. Туловище и все к нему прилагающееся явно сегодня работают отдельно от своего хозяина, вытворяя, что вздумается. К своей тупой наскоро сваренной фразе сверху хочется долить: «Они должны любить друг друга, ну и меня немного». Но Мин молчит, позволяя опять сверлить себя взглядами неприятно до глубины его и так побитой ногами душонки. — Никто и не говорил, что мы ссоримся, — Хосок меняется в лице, выглядит уже куда более мягко, но всё равно чувствуется, лишнее слово и оно тебя сожрет. — В этом доме только Сокджин может говорить (да и не только) на повышенных тонах. Хосок и Чимин переглядываются, но в тот момент, когда Юнги пытается проплыть мимо прямо по курсу дверного проема, смыкаются, как створки, хватая за руки каждый со своей стороны. Мин на секунду теряется, а потом понимает, что не потерян он. Потонул. Смотрит то на одного, то на другого и как-то трусится, словно отруганная псина, в воздухе пальцами перебирает, да ухватиться не за что. Чимин вдруг выпускает своё сдавленное: «Хён…» — кому это из двух адресовано было — не понятно, но первым отступает Хосок, правда руку из своих, куда б их ему засунуть, пальцев не выпускает, наоборот, сжимает сильнее, будто под кожу влезть пытается, хотя он и так под ней весь. Под кожей, под валуном, покрытым мхом, что романтики зовут сердцем. Лежит там себе спокойно, пока Чимин с той же стороны шкребется, раздирая что-то до этого момента ещё цельное. Юнги боится. Дышать, говорить, даже моргать и думать. Только глазками бегает от одного к другому и в первые в своей жизни не понимает людей. Читая обычно этих двоих как открытые книги, он нашел в них секретные страницы, смысл которых так и не узнал, как проявлять — то ли на свет, то ли под воду. Пока коробочка разгоняет серое вещество, он не замечает, как его разом параллельно целуют в щеки. Ощущение совершенно разные. У Хосока губы обветренные, искусанные в процессе работы над книжонками его «авторов». У Чимина же упругие и воздушные. Оставшись один в комнате, Юнги думает, что сошёл. Либо с ума, либо как поезд с рельс — точно пока не скажешь. Но вот охренел он знатно. Сокджин с попойки пинком гонит домой, считая, что Юнги слишком много работает, а от того отдых нужно ставить в первую очередь. Дома опять тихо. Так мерзко, что он неосознанно делает музыку в наушниках громче, а глаза жмурит до ярких блядских пятен. Чувствует прикосновения к коленям, опять-таки, совершенно разные по ощущениям, и думает что всё, клиника. Глаза распахивает, всё ещё ловя цветные вспышки, от чего не сразу понимает, что вокруг все-таки происходит. Алкоголем пахнет, но не от него, а от двух тел рядом, что опять своими выжидающими взглядами дыры в нем делают. Он поочередно вытаскивает наушники и смотрит то на один объект своих истерик, то на второй. — Нам нужно тебе кое-что сказать… — Чимин булькает своими губешками, но Юнги не настроен слушать, перебивает в своей ужасной невоспитанной манере. — Вы встречаетесь, я в курсе. — Не совсем, — встрявший Хосок заставляет снова теряться в лабиринтах логической цепочки, — Хён, признай, ты же идиот. — Че? — И вот тут сознание совсем и окончательно помахало ручкой. Он точно рехнулся и сейчас остатки его разума пытаются решить их внутренний конфликт, визуализируя непонятные, лучше бы никогда не появляющиеся в его жизни, объекты. — Как тебе было без нас? — Чимин старается звучать чуть решительней, придвигаясь ближе. — Хуёво. — Тогда почему не звал? — Если не знать Хосока, то можно решить, что он злится, но сейчас он чувствуется как-то неуверенно тупиково. Хотя Мин уже ни в чем не может быть уверен, — Ты привык, что мы всегда рядом. Мы привыкли, что нас всегда трое. — Это была моя идея. Хосок-хён пытался меня отговорить тебе признаваться, в прошлый раз даже ругаться матом начал, представляешь? — Вы о чём вообще? Юнги второй раз за вечер по крупному даёт сбой. Ему ничего не понятно. Он ждёт, что в правом верхнем углу появится значок вопроса, на который можно будет кликнуть и получить подсказку, только в жизни такое работать не хочет. Хосок встречает Юнги в самый по ублюдски начавшийся день в своей жизни. Дома закончился кофе вместе с чаем, заставляя его голодным переться в чертову редакцию. В седьмой раз за последние три дня. Он нанимался редактором на полставки не для того, чтобы тупые авторы свои закорючки заставляли проверять на месте. Ещё бы голубем отправляли, а не только факсом на рабочий адрес. Именно в этот день он, летевший на всех парах своей горящей задницы, сшибает нечто чуть ниже его ростом и чуть меньше комплекцией, но не менее крепкое и … Милое? Думать про парня, что тот милый, не входило в рамки его восприятия внешнего мира. Но почему-то именно сейчас ему приспичило изменить своё мнение, свернуть трубочкой и затолкать куда подальше. Парень не успел даже его извинения принять, как Хосок потащил его за ненормально горячие руки в ближайшее кафе, интуитивно додумавшись посадить ближе к кондиционеру и выбрать именно холодный кофе. Он забивает на материал, на обработку которого так и не дошёл, из-за чего чуть позже будет огребать, так же осознанно, как забивает гвозди в гроб своей гетеросексуальности. Потому что, выдавая всё больше слов в секунду, он чувствовал, что та ему уже точно не понадобится. Юнги, не смотря на свою внешнюю отстраненность, как оказалось, просто долго привыкает к людям. Не то, чтобы он сам об этом говорил, просто Хосок его чувствует. В-с-е-г-о. Случайные прикосновения, дыхание на ухо, так как Мин, сам того никогда не признавая, жмётся ночью к теплу (слишком близко жмется, вызывая собой бессонницу), улыбка деснами, прищуренные глаза от радости, что хрен разглядишь — Хосок это всё как пазл собирает и закрывает в свой тёмный ящичек от людей подальше, пока не появляется Чимин. Мягкий, улыбчивый, приятный как зефир, пальцем ткнешь и весь утонешь. Он отдаёт ему часть своих воспоминаний, тайн, совместного времени с Юнги, делит целое на три части, по привычке, как и в тот душный весенний день, не думая. Чимин принимает. Ни разу не знавший, что такое отношения и взаимная симпатия, бегавший от кавалеров как Чон от членистоногих, он принял факт наличия трёх частей омлета, трёх одеял, когда всё равно просыпаетесь под одним общим, ворчание в стиле старого карбюратора с двух сторон из-за его очередного внепланового прогула, ибо «мог бы и сказать, что тебе пару поставили, мы бы подождали». Это всё такое же нормальное, как его выжженные волосы и подводка вокруг глаз каждый раз, когда малыш ТэТэ и не меньший, но уже его малыш, Гуки собирали их всех в VIP-зоне в клубе раз в месяц. Новая компания, как и новый поток ощущений, становится о-б-ы-ч-н-ы-м. Вплоть до того момента, пока он не рискует задать одному из хёнов резонный вопрос, пока второй ковыряется на кухне. — Между нами ведь… Отношения? — Хосок на него странно косится, в глазах выдавая такую смену эмоций, какой у него даже при просмотре «Магистра» не было. — И с каких пор ты так думаешь? — тупой вопрос тупой ситуации. — С самого начала. Ты, я, Юнги… — Его не приплетай, — Чон для Чимина впервые звучит так, что кадык невольно дергается, пропуская слюну и натягивая кожу. — Но… — Нет. Он слишком… Нормальный для такого рода вещей. — А у него спросить не хочешь? — Только посмей, блять! — Хосок звучит даже для себя слишком резко, заставляя младшего огородиться привычным кольцом рук поперек тела. Юнги появляется неожиданно, но почему-то ни о чем не спрашивает. Проверить. Всё, до чего они додумались, это проверить. Чимин не прекращает свои истерики все две недели, на которые они молчаливой стеной огородились от объекта их общего обожания. Они не собирались быть только вдвоем. На двоих воздух стало делить как-то сложнее, пространства оставалось слишком много, пробелы непонятные в разговорах. Пак мог написать посреди ночи, и Хосок всеми силами пытался его успокоить, пытаясь не выдавать собственную панику перед ситуацией, которую они сами же и создали. Но Чимину объяснять не надо было. Если Чон не спит, значит всё критично плохо. На общем сборе АлкоМстителей, как они себя в шутку называли, Чимин и Хосок стараются держаться особняком. Жмутся друг к другу от ощущения чертовой неполноценности, когда недостающая часть как ни в чем не бывало сидит и обнимается с алкоголем. А лучше бы с ними. Пак через каждую секунду шепчет старшему, что им нужно поговорить с хеном, но второй лишь просит ждать. Так бы и сидели до второго пришествия, если бы кое-кто в панике не сорвался подышать под тупое «курить». Парни переглядываются, плетутся следом, но зайти на балкон не решаются, переругиваются как можно тише, как мыши в тупике, в который они сами себя и загнали. По итогу в конце вечера, который Мин покинул самым первым под вопли Джина, что себя надо беречь, Чимин и Хосок срываются следом. Они не решаются заходить, а потом ворчат друг на друга за то, чьими ключами открывать дверь и не лучше ли позвонить в звонок. Юнги думает. Пока его валят на узкий неразложенный диван, пока тушка покрупнее прижимает со спины, а та, что поменьше, утыкается в грудь, заставив себя обнимать. Юнги думает, пока ему с двух сторон пытаются оправдаться. Думает до того момента, пока головёшка сзади не начинает по идиотски смеяться ему в затылок, щекоча дыханием шею и не заставляет издать протяжное «отъебис-с-с-с». Думает и всё, что он в состоянии выдать в такой ситуации, это: — То есть, нас можно теперь называть тройник, потому что нас трое?       *Где-то на фоне Сокджин хлопает тюленем от качества шутки.