my today, my tomorrow, my always

Тихо щёлкает замок, и закрывается входная дверь. Обувь скидывают в прихожей: копошатся сначала, а затем один ботинок, следом второй оказываются отброшенными на пол. Кихён фыркает, узнаёт манеру: это точно Хосок. А потом, как правило, приходится идти и самому ставить всё на место. Хосок безнадёжен, когда дело касается порядка. В ванной шумит вода — умывается и моет руки, а Кихён в нетерпении откладывает телефон и дует губы, смотрит в потолок, пробегает взглядом по гостиной — но глаз ни за что не цепляется. Наконец, откидывает голову на спинку дивана и прислушивается. Хосок выключает воду. Что-то медлит — наверное, руки вытирает. И выходит из ванной, практически бесшумно ступая по ламинату. Уже через несколько секунд горячие и мягкие от воды ладони ласково касаются лица Кихёна, и Хосок с улыбкой заглядывает в него сверху вниз. — Привет. — Привет, солнышко, — Кихён улыбается в ответ и обнимает шею Хосока, притягивая его для маленького поцелуя. — А где все? — Ушли, — Кихён хитро щурится и целует Хосока в нос перед тем как развернуться и наконец полюбоваться им. Выглядит потрясающе. Ничего сверх: только белоснежная рубашка, такого же цвета тонкая кофта поверх и синие джинсы, но Хосоку чертовски идёт. А особенно ему идут вновь тёмные волосы. А на Кихёне одна лишь футболка, сползшая с плеча. Хосоковская, когда-то стянутая из его шкафа. И больше ничего. — Чего это они все вместе ушли? — Хосок наклоняется, облокачиваясь о спинку дивана и пробегается пальцами по обнажённой ключице Кихёна. — Или это ты… — Может быть, — Кихён отвечает уклончиво и пожимает плечами, отводя взгляд, но Хосоку очень даже понятно, что это значит. Это значит, что Кихён готов, и всех остальных он спровадил не случайно. Впрочем, им явно повезло с такими понимающими соседями. Но это не значит, что Хосок не хочет тоже немного поиграть по своим правилам. Он слишком соскучился по Кихёну и хочет его безумно, прекрасно зная, что под несчастной футболкой совершенно ничего нет. — Значит… — Хосок подаётся ещё ближе, задевая своими губами кихёновы пока говорит, — у нас есть немного времени. Кихён смотрит практические безумно, глаза светятся как рождественские огни глубокой ночью, когда даже луна не роняет на землю свои отблески, искрятся мириадами звёзд самых таинственных уголков галактики, в них и желание, и страсть, и предвкушение, и волнение, и даже немного стеснение, сколько его ещё осталось за эти годы. Кихён облизывается и тянется языком к Хосоку… а он чуть отстраняется, не даётся, только лишь приоткрывает рот. Зазывно, просяще: «Кихён-и, поцелуй меня». И Кихён тянется-тянется, просится, касается кончиком языка верхней губы, не дышит и смотрит с мягкой мольбой о большем. Хосок касается своим языком его, и приятной волной по телу пробегается наслаждение. Это крошечное касание, маленькая деталь, песчинка в океанах их поцелуев и прикосновений будоражит сознание до мурашек вдоль позвоночника. Они примериваются; дыханием, языками, губами, медленно втягиваясь в поцелуй, такой желанный, мягкий, нежный, как будто танцуют на цыпочках. Хосок забирается ладонями — такие горячие, боже — под тонкую ткань, не торопится. Гладит спину, пробегает пальцами по рёбрам — щекотно немного, и Кихён хихикает сквозь поцелуй, притягивая Хосока ближе, обнимает за шею руками и массирует подушечками пальцев кожу голову, расслабляя, — знает, что у Хосока сегодня был напряжённый день. Не пускает. А Хосоку хочется кричать от восторга, какой Кихён невероятный в этот момент, податливый, просящий, желанный, но ни капли не теряющий контроль и как всегда сильный и восхищающий. Хосоку хочется тут же скинуть с него бесполезный предмет одежды, покрыть тело поцелуями и распустить симпатичные цветы, попробовать его кожу на вкус и впитать её запах в себя, запомнить, как будто не делал это вчера, и на прошлой неделе, и в прошлом году, и три года назад, как будто — Кихён для него новое, загадка, нераскрытая тайна, которая всегда будет к себе манить. Хосоку хочется Кихёна бесконечно и невозможно, он целует глубже, яснее, жарче, он спускается ладонями ниже, мнёт мягкие ягодицы и проскальзывает пальцами между ними. — Какой ты… решительный, — Кихён отстраняется и тяжело выдыхает, сам взбудораженный не меньше. — Надеюсь, руки ты тщательно помыл. — Безусловно, — Хосок сглатывает, — я с тобой не могу иначе. Кихён знает. Конечно, он знает, он просто дразнит. Запрокидывает голову назад, позволяя Хосоку осыпать влажными поцелуями его шею, и дрожит от той восторженной жадности, с которой он льнёт губами к тонкой, чувствительной коже. Кихён хочет сказать только засосы не оставь, но не произносит этого и мечтает, если честно, чтобы обязательно оставил. — Пошли в комнату, — он говорит на выдохе, закатывая глаза от удовольствия, когда Хосок спускается к ключицам и легонько покусывает левую. Кихёну уже не терпится и он вот-вот потечёт, но оставлять следы преступления на диване в общей комнате — отстойная идея. — Как скажешь, милый, — Хосок приподнимает Кихёна за талию и помогает ему перебраться через спинку дивана, как будто иначе нельзя. Кихён неудачно соскальзывает босой ногой по плюшевой ткани, но Хосок вовремя его подхватывает и ставит на пол ровно. Футболка случайно задирается и выдаёт на мгновение стояк Кихёна, пока он смущённо не одёргивает её вновь, а Хосок прижимает его к дивану теперь уже с обратной стороны и вновь целует, толкаясь бёдрами, где джинса уже тоже очевидно выпирает. Они даже не замечают, как оказываются в комнате Кихёна, увлечённые поцелуями, касаниями, тихими стонами, жарким дыханием, короткими фразочками и миллионом других мелочей, которые поглощают их сознания друг другом полностью. Кихён уже торопится, он и так в предвкушении немало времени ждал Хосока, отказавшись от вечерней репетиции и сославшись на сильную головную боль, но на всякий случай намекнул ребятам, что поужинать они тоже могут без Кихёна. Минхёк понимающе усмехнулся, закатив глаза, но пообещал, что так и будет сделано. И теперь Кихён жадно дёргает молнию чужих джинсов, которая совершенно не хочет поддаваться, — тонкая ткань кашемирового свитера застряла в язычке. — Да что ж… — Кихён стонет от разочарования и зло дёргает ткань, вполне понимая, что одежда дорогая и требует более деликатного обращения. — Тш-ш-ш. Хосок улыбается и отнимает настойчивые руки от своих джинсов, целует поочерёдно вспотевшие от волнения внутренние стороны ладоней, что Кихёна только больше распаляет. У Хосока губы такие красные, когда целует, — наверное, со съёмок сегодняшних ещё тинт остался — а сам он очень ухоженный, что Кихёну немного хочется раствориться от мыслей, какой же он сейчас неряшливый, но Хосок поднимает на него глаза — полные обожания и сильного желания — что заморочки сразу испаряются. Хосок не без труда и тихого шипения расправляется со своей ширинкой, пока Кихён льнёт к его уху, покусывает мочку и вынимает зубами серёжку. Прячет её в кулак, посасывает нежную кожу и скользит языком по ушной раковине, покусывает по краю, задевая шрамики от старых проколов. А Кихёну так нравилось, когда Хосок ещё носил в них серёжки. Наконец молния поддаётся, и Кихён с удовольствием забирается ладонями под джинсы, спрятав сначала серёжку в задний карман, сминает ягодицы, а потом опускается на колени и медленно тянет штаны вниз, оставляя поцелуи на бёдрах, особенно нежно касаясь губами полусведённой татуировки. А она ведь тоже очень нравится Кихёну. — Господи, Кихён-а… ты такой… — Хосок не может подобрать слов, поглаживая чистые пушащиеся волосы Кихёна, и рвано выдыхает, когда Кихён касается ткани боксеров губами. В этот момент Хосок, пожалуй, досадно разочарован, что бельё на нём в принципе надето, особенно когда Кихён проходится мокрым языком вдоль паха, оставляя влажный след. Невероятно. — Какой? — Кихён послушно смотрит снизу вверх, приоткрыв рот. Облизывается. — Я хочу тебя, — хрипло выдыхает Хосок. Кихён улыбается и постепенно поднимается на ноги, задирая наверх его кофту вместе с рубашкой, и ведёт языком по ложбинке между кубиками пресса. Хосок вкусный. Кожа чуть солоноватая и пахнет духами и кондиционером для белья. Сняв одежду, тут же вовлекает Хосока в приторный поцелуй, перебирая его немного жёсткие от лака волосы. Хосок придерживает Кихёна за поясницу и аккуратно укладывает на заправленную постель, посасывая кончик его языка. Задирает футболку, а потом и вовсе снимает её, прижимается пахом к кихёновому, трётся об него и гладит ладонью грудь, задевая стоящие соски. Кихён невероятно привлекателен и тактильно приятен в этот момент. На особом уровне привлекательности. Хосоку уже совершенно не терпится и он раздвигает стройные ноги, оглаживает их, одаривает поцелуями, постепенно спускаясь к самому лакомому месту. — Боже, хён, что ты так медленно, — Кихён хнычет и ёрзает под дразнящими прикосновениями, а Хосок и правда не торопится. Берёт одну из подушек с кровати и подкладывает под поясницу Кихёна. Гладит пальцами между ягодиц, щекотно пробегается по яичкам, касается головки, стирает пальцем предэякулят и отправляет его в рот, не спуская взгляда с Кихёна. — Что ты?.. Кихён сглатывает и невольно сжимает руками простыни, стараясь сохранить самообладание. Слабовато получается. — А что? Очень вкусно, — Хосок показательно целует головку, а потом обводит языком, всё также пристально наблюдая за Кихёном, который все силы кладёт на то, чтобы не дёргаться. Хосок спускается вдоль члена поцелуями, мимо яичек, прямо к анусу и целует нежную кожу между ягодиц. Он чертовски обожает Кихёна и готов впитать в себя буквально каждый миллиметр его кожи, тем более сегодня он так старательно подготовился, что Хосок скулит от восторга. Это ещё один личный способ Кихёна сказать «я тебя люблю, я тобой горжусь, я восхищаюсь тобой», понятный только им. В течение всего дня Кихён постоянно писал сообщения, уточнял, всё ли хорошо, тысячу раз напомнил, как он им гордится (!!!!!!!), что Хосок не мог сдержать слёз облегчения и волнения, впервые фотографируясь за такое долгое время. Но Кихён. Он хоть и не был рядом, а должен был репетировать, не переставал поддерживать. А теперь он перед ним открытый, нежный, доверчивый, сексуальный, чуть поскуливающий от предвкушения и совершенно его. Хосок чуть слюнявит сфинктер и аккуратно ласкает его языком, постепенно проталкиваясь глубже. Кихён невольно ёрзает бёдрами и гладит Хосока по волосам, просто ласково гладит, готовый вспыхнуть сверхновой и сгореть дотла от ощущения настойчивого горячего языка внутри себя. Внутри очень жарко и тесно, Хосоку не особо удобно, но тихие стоны Кихёна — лучшая музыка для ушей. Он трахает Кихёна языком, поглаживая его член, слабо, только распаляя, но даже не приближая к удовлетворению, отчего тот хнычет и тихо просит большего, а Хосок не может сдержать улыбку и не отвлечься на поцелуи там, где он только что безбожно трахал. Эти контрасты доводят Кихёна до исступления, его ноги раздвинуты широко и совершенно пошло, он открыт и расслаблен, впускает в себя Хосока и сжимается вокруг него, стонет свободно, зная, что ни одно живая душа их не услышит, и это п-р-е-к-р-а-с-н-о. — Хён, — Кихён сглатывает и вытирает ладонью пот со лба, — хён, я хочу тебя. Хосок отрывается от своего занятия и поцелуями подбирается в головке, наблюдая за Кихёном. Кихён такой… невозможный? Горит маковым цветом и сверкает от возбуждения, что у Хосока действительно болезненно тянет в паху. Рука сама тянется сжать член, чтобы хотя бы немного облегчить это ощущение. — Я уже твой, — Хосок отвечает уклончиво, намекая на то, чтобы Кихён попросил прямо. И они оба это знают. Кихён не отводит взгляд. Не закрывает глаза. Не откидывает голову на подушки. — Я хочу тебя в себе, хён. Твой член. В себе. Теперь капитулирует Хосок — это уже слишком. Его бельё слишком влажное, чтобы оставаться на теле, и терпение абсолютно на исходе. Он целует пресс Кихёна и жадными касаниями мокрых губ добирается до алых кихёновых, только задерживается в считанных миллиметрах от них в сомнении. Но Кихён их все отбрасывает, проходясь языком по нижней губе и обнимая руками шею. Он чуть подаётся вперёд, прикусывает чужую губу и тянет на себя. Отпускает и снова её целует, целует место старого прокола, по пирсингу в котором Кихён иногда скучает, снова облизывает губу и покусывает, бёдрами подаваясь вперёд — чтобы коснуться паха Хосока. Хосок не может сдержать улыбку: Кихён распалённый и жадный, и оно не удивительно. Учитывая, что теперь они видятся намного реже привычного, Кихён старается в любые моменты наедине впитать эмоции по максимуму. Впрочем, как и Хосок, который горит уже словно печка и мечтает одновременно и побыстрее добраться до самого интересного, и максимально растянуть удовольствие. Хосок касается порозовевшего лица напротив и отстраняется, улыбаясь. Любуется с неподдельным восторгом мерцающей кожей, гладит её пальцами, такая тёплая и немного влажная от волнения. Родинки рассыпаны созвездиями, и как же Хосока раздражает, когда их замазывают на фотографиях. Это должно быть незаконным — стирать уникальные черты Кихёна. Трепещущие ресницы, аккуратные брови с несколькими «лишними» отросшими волосками — Хосоку очень нравится эта естественность. Микроскопические мимические морщинки в уголках глаз от того, как часто улыбается Кихён… он и сейчас расплывается в улыбке, когда хосоков палец задерживается на припухшей нижней губе: — Ну ты чего? — Просто ты невероятно красивый. Я люблю тебя. Кихён хитро щурится и приподнимает бёдра, показывая своё возбуждение: я тоже люблю тебя и всё ещё очень хочу. Он переворачивается на бок и шарит рукой в нижнем ящике, пока Хосок покрывает поцелуями доступные ему участки спины, украшенные множеством симпатичных родинок. Кихён с шумом выкладывает на тумбочку фруктовую смазку, которой осталось совсем немного, и презервативы. Хосок уже было тянется за баночкой, но Кихён хлопает по руке, не позволяя. — Я сам сделаю. Это уже слишком. Кихён забирается немного выше на подушках, нарочито медленно отвинчивает крышку и погружает пальцы в субстанцию, и даже от этого действия Хосок начинает потеть. Он отстраняется, чтобы лучше наблюдать за действиями Кихёна, и когда тот сразу двумя пальцами входит в себя и начинает плавно ими двигать, следя за реакцией, Хосок машинально кладёт руку себе на пах. — Не трогай себя, пожалуйста, — Кихён шепчет и смотрит почти что виновато, что так дразнит Хосока, но тот послушно отнимает дрожащую руку и сглатывает от того, как зазывно выгибается Кихён со стоном наслаждения, когда давит себе на простату. Это продолжается от силы минуту, очень мучительную для Хосока. Он правда старается сдержаться, считая капли пота на покрасневшей пятнами груди Кихёна, пробегая взглядом по изгибам изящной ладони, ласкающей анальное отверстие, слушает дыхание Кихёна, но в конце-концов не выдерживает и с коротким «прости», присоединяется к удовольствию, проталкивая свой палец между кихёновых. Впрочем, Кихён не против и быстро ретируется, довольный произведённым эффектом, притягивает Хосока для поцелуя, пока тот заканчивает начатое, лаская нежную влажную кожу. — Ты слишком нетерпеливый, — Кихён бормочет в чужие губы. — Потому что с тобой невозможно быть терпеливым. Хосок мягко поглаживает предстательную железу, которая как рычажок с пометкой «неземное удовольствие», и Кихён теряется в ощущениях, прикрывая глаза, пока Хосок осыпает любимое лицо невесомыми поцелуями. Жар окутывает его пальцы, и Кихён так просяще сжимается вокруг них, что в какой-то момент Хосок не выдерживает и стонет в губы Кихёна вопрос: — Можно я уже?.. Кихён активно кивает: он хочет этого не меньше. Хосок, наконец, расправляется с собственным бельём, что стоило сделать уже давно. Раскатывает по крайне возбуждённому члену презерватив, смазывает его остатками лубриканта и аккуратно пристраивается к Кихёну, придерживая его бёдра. — Если что, говори, пожалуйста, — тихо просит Хосок, полагая, что Кихён всё ещё не совсем готов, поглаживает влажными руками его разведённые бёдра с внутренних сторон, успокаивает. — Всё хорошо, — уверяет Кихён, — иди сюда. Он притягивает Хосока к себе, обнимая шею рукой, чмокает, а потом проскальзывает языком в рот, обвивает ногами талию Хосока и плавно направляет рукой его член в себя. Немного тянет, неприятно, но терпимо. Хосок двигается медленно, несмотря на то, с каким рвением Кихён подаётся навстречу и целует отчаянно, касается грудью, что чужое бешеное сердцебиение проникает Хосоку под кожу, растекаясь по его собственным венам и сливаясь с биением его собственного сердца. Кихён нарочно сжимается вокруг Хосока, когда тот входит полностью, окутывая член приятным тесным жаром, возбуждая до звёздочек в глазах. Или эти звёздочки — родинки на прекрасном кихёновом лице? Они двигаются в такт, синхронно, словно танцуют свой личный интимный танец, гораздо более страстно и старательно, чем те, что ставили для выступлений. Это — особенное. Это учащённое биение сердец в соприкасающихся грудных клетках, это ладони во влажных волосах, это стоны на языках друг друга во время бесконечного глубокого поцелуя. Это жар, пот, смесь духов Хосока и геля для душа Кихёна, это жадное тоскливое желание Кихёна и трепетный печальный восторг Хосока. Хосок сгорает без остатка, ощущая Кихёна везде и всюду: так правильно, так красиво, так возвышенно; чувствуя кожей, как тот экстатически изгибается, внимательно слушая сбитый шёпот о том, как ему хорошо, как он хочет большего, как ему приятно, как ему замечательно. Кихён касается своего члена, поглаживает всё сильнее, жёстко проводит вдоль, обводит пальцем головку, непроизвольно сжимаясь вокруг члена Хосока, и Хосок понимает по беспорядочной пульсации, что Кихён почти. Почти у края пропасти их личной маленькой погибели. — Я люблю тебя, — Кихён шепчет, зарываясь носом в волосы Хосока, вдыхая его родной запах, и, дрожа всем телом, кончает на их животы под ответное «я тоже тебя люблю, очень сильно». Хосок сам дрожит от того, что на грани, вот-вот уже сам, но… выходит из Кихёна, зацеловывает нежно его лицо, слизывает капельку с виска, а Кихён тянется рукой, снимает ненужный латекс и касается разгорячённого возбуждения. Хосоку практически больно от того, насколько ему тянет и уже нужно, и Кихён читает это в вымученных чертах лица, которое рассматривает восхищённо. — Хэ-э-й, — Кихён улыбается и быстро двигает дрожащей рукой в любимом темпе Хосока, поглаживая другой рукой влажное раскрасневшееся лицо, и целует, когда Хосок начинает эякулировать, жмурясь. — Ты такой прекрасный, — Кихён крепко обнимает уставшего Хосока и укладывает на себя, не обращая внимания на то, что они все перепачкались. — Я так счастлив сейчас, — он оставляет поцелуй на влажном лбу и убирает мокрые волосы назад. Хосок расплывается улыбкой и прячется носом в изгибе шеи, где всё ещё бешено бьётся жилка, касается языком солёной кожи и считает сердцебиение Кихёна несколько секунд, целует и прижимается теснее. — Я никогда тебя не отпущу.