Menulio Sidabras

Саша его терпеть не может. Эта вражда из ничего родилась, беспочвенно, но абсолютно неотвратимо. Душит она, пеленой глаза застилает. Саша за барной стойкой стоит, протирая пивные стаканы. Он свою работу любит. Этот бар для него стал символом того, что в мире еще остались хорошие истории, которые стоит услышать, и хорошие, хоть и надравшиеся до ужаса рассказчики, которые не прочь ими поделиться. Саша коллекционер. У него в голове кафедральный собор, заставленный книжными рядами, которые пестрят потрепанными корешками книг. Истории — вот то, на чем мир стоит и строится, вот тот фундамент, без которого все рухнет. Он здесь уже три года работает, и хоть раз в неделю его библиотека пополняется хотя бы одной интересной пьяной сказкой. А потом появляется Яр. Саша его имя узнает, потому что кто-то зовет его из-за шумного столика в углу бара, но тот отмахивается вяло и падает на барный стул. Залезает на барный стул, поправляет Саша сам себя. Парнишка маленький и хрупкий до ужаса, словно хрустальная кукла. Саша ему не глядя наливает виски и уходит в сторону. Он узнает взгляды. И знает, кто говорить готов, а кто нет. Он сразу же чувствует — этого парня лучше бы оставить в покое. Так час проходит. Пока Саша его взгляд на себе не замечает. Изучающий, внимательный. Саша терпеть не может, когда люди на него пялятся. И говорит, наверное, что-то очень резкое. Потому что этот странный посетитель уходит слишком торопливо, кинув на стойку смятую купюру. Сука. Саша не знает почему, но об этом пацане всю ночь думает. А еще думает о том, что зря не попросил у него паспорт, хрен знает, сколько лет этому черноволосому растрепанному недоразумению. И просит на следующий день, немигающим взглядом смотря в удивленные синие глаза. Зачем он во второй раз притащился, Саша понять откровенно не может. Ему, на самом деле, плевать, кому наливать. Яр документы показывает, и Саша даже разочарованно вздыхает, когда узнает, что этот парень здесь вполне себе по закону. Ему правда должно быть все равно. Но он взгляд внимательный весь вечер ощущает. А теперь еще и глаза эти представляет, в которые вгляделся зачем-то по глупости. А потом вдруг понимает, что место, за которым пацан сидел, пустует. И тяжесть с плеч куда-то делась. Мятые купюры на стойке выводят до трясущихся пальцев. Он их разглаживает брезгливо, прежде чем положить в кассу. Он Яра представляет псиной дворовой, которую пристрелить легче. Из-за взгляда, что ли, такая неприязнь? Саша даже понять не может, почему внимание обращает. Не может понять и того, почему так сходу имя этого пацана запомнил, вклеил в память, в свой драгоценный собор вписал. Там теперь книга с этим именем на корешке стоит, пылится. Пустая совершенно, только место занимает. Сашу вдруг начинает запах алкоголя раздражать. Особенно виски. Потому что пацан его всегда и заказывает. А ночью он в океане тонет. И пытается гнать от себя мысль, что волны цветом точно такие же, как глаза этого мальчишки. Все это иррациональная чепуха. Саша к логичности привык. К порядку. Ему не нравится незнакомая переменная, появившаяся непонятно зачем. Ему не нравится тяжесть взгляда, которую он затылком ощущает. Саше не нравится, что в одном из его снов он Яра целует. И это уже совсем помешательством кажется. Через неделю его молчаливых визитов Саша понимает: заказывает и не выпивает. У Саши на подкорке мысль рождается: не впускать его в бар нахрен, пусть стоит на улице, мерзнет, если так хочется болтаться без дела. Только это ни черта не в его полномочиях. Саша вздыхает отчаянно, когда его в очередной раз видит. Наливает виски уже на автомате, не доливая в стакан, потому что знает, пацан его нетронутым оставит. И удивленно брови вскидывает, когда мальчишка повторить просит. На этот раз следит внимательно, как тот в себя почти залпом янтарь этого дешевого пойла опрокидывает. Черт. Саша ведь знает, что этот виски — самый мерзкий из вообще существующих в своем роде. Пацана даже жалко становится. Посетители к вечеру расходятся. Смех стихает, и Саша отчаянно пытается не обращать внимания на то, что Яр на него смотрит. Пристально, внимательно. Пытается не думать, что до закрытия десять минут, а они одни в этом баре. Слишком тусклый отчего-то свет ламп тревогу нагнетает. — Мы закрываемся, — бросает он коротко, даже в сторону мальчишки не смотря. Надеется, что тот поймет сам все. Уйдет, не действуя на и без того расшалившиеся нервы. Но слышит, как ножки стула по каменному полу скребут. Неприятно так, режа ножом слух. И оборачивается, не подумав. На глаза натыкается. Не синие совсем. Не те, что запомнил. Не человеческие. Глаза эти сталью льдистой сияют, серебряным лунным светом отдают. Саша, чтобы не вскрикнуть, себе рот ладонью зажимает, Отвести взгляда не может. У Яра кожаная куртка на плечах, волосы чернее воронова крыла. И следы этой черноты почти готической, глаза и правда звездами кажутся. А звезды пугают своим смертоносным светом порой. — Волк волка чует. Голос будто в голове звучит. Будто сознание с ним говорит. И Саша понимает, что Яр даже губ не размыкает. — Кто ты? — только и может спросить, в этих лунных глазах теряясь. Этот свет манит будто, за собой влечет. — Так ты не знаешь? — уже вслух, и с удивлением таким, будто не понимает. Подойди. Саша сопротивляться голосу в голове не может. И свету, тому, что голову кружит. Он подходит ближе, щекой о ладонь Яра трется, будто пес покорный. Как со стороны свое тело видит, не понимает, почему так ведет себя. Не понимает, почему псиной ластится. От руки Яра серебряные искры летят. Но как ты можешь не знать, ты ведь такой же. Саша свое отражение в зеркале на противоположной стене ловит. И от ладони тотчас же отстраняется. Видит, как к нему серебристое свечение тянется. И в глазах его собственных такой же блеск горит, более теплый только. Золотистый почти. — Я приду к тебе в полнолуние, — шепчет Яр. И уходит, Сашу завороженно смотреть на хлопнувшую дверь оставляя. В воздухе все еще лунный свет клубится.

***

Саша ночами не спит. В зеркало вглядывается, пытаясь тот золотой свет увидеть, но только тусклую зелень различает. У него синяки под глазами от усталости, и голова раскалывается каждый день. Он пьет обезболивающие по блистеру в день, но это не помогает. Сон ночью не идет из-за тревоги. А Яр в баре больше не появляется. Дни вечностью тянутся, и Саша даже думать не хочет, что в тот вечер произошло. И не знает, что хуже: в свои двадцать пять лет начать верить в магию или понимать, что медленно и неотвратимо сходит с ума, видя то, чего нет. Помешавшись на мальчишке, что засел в голове. Я приду к тебе в полнолуние. Оно через три дня будет. Саша узнавал, как последний кретин. Кого вообще сейчас заботят фазы луны, кроме тех, у кого с головой не в порядке. Но он узнает, и ждет этого для с боязливым предвкушением. Будто это день должен его жизнь поменять. Душные майские дни густым сиропом тянутся, воздух жаркий легкие забивает и дышать не дает. В баре хорошо. Уютно, как дома, и Саша теряется в работе, попросив полные смены. Так жить легче. Хоть и ночами не спится все равно.

***

Яр появляется. В пять вечера залетает в бар, как-то совсем не по-человечески перемахивает через барную стойку. Саша опомниться не успевает, как они уже стоят нос к носу. У Яра лицо злобой искажено, и Саше отшатнуться от него хочется. Глаза сейчас серебряным светом не пылают. В них утонуть можно, как в волнах. — Какого черта ты здесь делаешь? — Яр шипит, толкает Сашу к служебному выходу, буквально выволакивает за собой на улицу. И хватка на руке чуть выше локтя ощущается болезненно. Саша от этой боли в себя приходит. Останавливается и выдергивает локоть из его пальцев. — Что ты творишь? Я работаю! Пытается развернуться, но тонет. В луне тонет, что в глазах у Яра снова появляется. Сейчас даже хуже, чем в прошлый раз. И правда хочется ластится к его рукам. Хочется подчиняться. — Ты молод еще… — Яр его обходит кругами, будто изучает; из уст совсем юного мальчишки эта фраза странной кажется, но у Саши разум ведет, — не можешь Луне противиться. А я думал, не осталось тех, кто может новых создавать. — Я не понимаю, — у Саши хватает силы из себя эти слова выдавить, и он снова в пелену падает. Чувствует, как ладонь Яра по его щеке скользит. Ластится, как дворняга. И это даже отвращения не вызывает ни малейшего. — Конечно, ты не понимаешь, — Яр его за руку берет, за собой куда-то тянет, и все как в тумане; Саша за ним покорно идет. — Сейчас мы должны уехать. До темноты. Они в машину садятся. И только спустя бесконечные минуты забытия, когда зрительный контакт прерывается надолго, Саша с себя морок скидывает. Они едут, кажется, к окраине города. А Саша спросить все никак не может, что творится. Что происходит с ним, кто Яр такой. И про глаза. Про все. Его начинает колотить. И истерический смех в груди давит. Сюр какой-то, не иначе. И Саша думает, что совсем со своей любовью к сказкам спятил, раз уж сейчас в одной из них оказался. За окном сумерки все гуще становятся. И Яр гонит, как сумасшедший, будто не успеть боится. А Саша все-таки смех не сдерживает. Яр по тормозам тут же бьет. Машина тормозит так резко, что ремень безопасности спасает от удара о приборную панель. Они посреди какого-то заброшенного индустриального парка. Ни души вокруг. Саша смеется почти истерическим смехом. — Успокойся, слышишь меня. Смотри сюда! Черт. Саша его не слушает. Не смотрит в его сторону, обнимает себя руками, пытаясь защититься. От кого только? Яр ему зла не может причинить. Эта мысль сама собой в голове рождается. Взявшаяся из ниоткуда, но четкая такая. Правдивая. И тут он в окно смотрит. Где бледный диск луны сияет. Прямо в глаза ему заглядывает. Слышит на границе сознания, что Яр кричит ему что-то. Но не может услышать. Смотрит на свои руки и сам чуть не кричит. Потому что ногти длинными становятся. Черными и жесткими. Как когти у диких зверей. И его тело резкой болью прошивает.

***

Яр из машины выскакивает. Оббегает капот и открывает дверцу со стороны пассажирского сиденья. Ремень безопасности с корнем выдирает и волчонка на себя тянет. Саша. На бейджике рабочем — имя, и Яр с первой встречи его на языке перекатывает, сладко так. Тот в его руках бьется, когда они вместе на асфальт падают. Волчонок глупый. Даже не знает, наверное, кто с ним так обошелся, и кому спасибо за это проклятье сказать. Яр видит, как кости под одеждой ходуном ходят, искривляясь, Луне повинуясь. Сам чувствует потребность эту — ей поддаться. Но не сегодня. Не в эту Луну точно, сейчас этого волчонка успокоить нужно. Он ведь глупый, не понимает совсем, что с ним происходит. Яр на Саше одежду рвет, чтобы не мешала, лишней боли не причиняла. И радуется про себя, что почувствовал его тогда. Приметил. Волки свои пары чуют. И оберегают их, пока сами живы. Он за Сашу зацепился в мгновение. За глаза зеленые и уставшее лицо. За руки сильные с проступающими венами. Всегда думал, что это будет волчица молодая, красивая, как лунный свет. Если будет, конечно. Если повезет во второй раз, как колдуны предрекали. А оказался волчонок. И вот сейчас ему Сашу оберегать нужно, как никого и никогда. Первая луна болезненна. Даже для чистокровных, таких, как он сам, в ком только лунный свет горит. У Саши в глазах Луна с Солнцем еще борется. Яр пытается не слушать скулеж отчаянный. Пытается не думать, как Саше в его руках больно сейчас. Но недолго осталось. Человеческие кости ломаются, звериные прочнее. Шерсть темно-коричневая уже под пальцами лоснится. Яр неосознанно гладит ее, когда волчонок в его руках успокаивается постепенно. Затихает. И взгляд на Яра поднимает затравленный. Непонимающий. В нем страха столько, что Яр осторожно продолжает его по макушке гладить, из объятий выпуская. Волчонок лапы разминает, перед Яром ступает неуверенно. — Не бойся, — у Яра самого руки трясутся, Луна и на него давит, ей не по нраву, что ее дитя ей сопротивляется так долго; полгода уже не позволял ей верх брать, она свое требует. — Не бойся, ты не останешься таким навсегда. Луна уйдет, и станешь собой снова. Но Сашенька, — само вырывается, Яр даже паузу делает, на языке имя смакуя, — от этого теперь не уйти. Это твоя природа теперь. Заглядывает в глаза волчьи, которые все еще смотрят затравленно. Бедный мальчишка. Яр за долгие сотни лет на земле много таких взглядов видел. Но давно это было. Колдунов тогда еще не истребили чуть меньше, чем полностью. Они могли проклятье Луны на кого угодно наложить. Сейчас их не осталось почти. И еще меньше тех, кто магией такой владел. Он все это Саше объясняет. Доходчиво пытается все по полочкам разложить. Пока тот опасливо на лапах мнется, вокруг него кружит. Яр так и сидит на асфальте. — Повезло же тебе на колдуна нарваться, — Яр усмехается грустно, — но ты справишься. Лишь бы один не был. Для волка стая нужна. Он печально глаза отводит. Столетия одиночества вспоминает. И чувствует вдруг, что волчонок морду ему на колени кладет и скулит грустно. — Все хорошо будет, — шепчет Яр. И не понимает, волчонку этому глупому, или себе.

***

Яр с первыми лучами солнца просыпается. На часах около половины пятого. У него на коленях растрепанная сашина макушка покоится. Он спит, кажется, совсем забывшись. Успокоившись. Яр его по волосам слегка гладит. С себя куртку стаскивает, и аккуратно под сашину голову кладет. Сам поднимается, разминая затекшие суставы. В багажнике роется, все-таки находит более или менее подходящие джинсы и толстовку — привычка всегда иметь в машине хотя бы небольшую сумку с вещами осталась после долгих скитаний по Европе. Сашу он будит мягко. По голове его гладит, чуть за плечо трясет, пока тот глаза, золотом сияющие, не распахивает. Надо объяснить ему, как прятать взгляд этот. Но успеется. — Просыпайся. Нам нужно ехать. Саша моргает удивленно. Вспоминает, кажется, все, что ночью было. У него опять эта паника в глазах. И недоумение. Яр перед ним одежду кладет, сам в сторону отходит. Садится на капот машины и на поднимающееся Солнце смотрит. Оно чужое. Оно не для него светит. А теперь еще и не для этого волчонка глупого. Скоро в его глазах оно погаснет почти полностью, лишь золотые крапинки останутся на серебряном фоне, напоминая о том, что он под Солнцем родился. Саша к нему подходит. Садится рядом. Яр на него удивленно смотрит. Саша на него глаза поднять никак не решается, но, почему-то за руку хватает. Импульсивно так, будто решался на этот шаг всю свою жизнь. — Ты вчера кое о чем не сказал, — говорит, и у Яра сердце сжимается. Не сказал, конечно нет. О том, что они волчьей кровью друг с другом связаны. Что Яр, наверное, умрет, если Саша его отвергнет, от себя прогонит. Он раз уже свою любовь потерял. Пережил это. Ценой пяти лет, проведенных в теле волка, потому что не хотелось человеком быть. Потому что волки влюбляются намертво. Такую связь клыками даже не разорвать. Ее из сердца его вырвали, на его глазах ножами серебряными забили. Больше трех сотен лет назад. У него в глазах грусть отражается. Саша ее видит, кажется, и руку крепче сжимает. — Волк волка чует, да? Яр кивает. Хоть это и не совсем так. Волк родного чует. Того, с кем жизнь провести сможет. — Сердцем чует, — Саша продолжает и ладонь Яра к своей груди прижимает. — Оно бьется так, будто… — Влюбляешься, — Яр за него заканчивает, — Саш, мы не должны, если не хочешь. Ты меня не знаешь, а я… Кричать хочется. А я из тех, кто без пары не может. А я из тех, кто с первого взгляда влюбляется и в глупую судьбу верит. — Мне сейчас нужно объясниться на работе, но… Поужинаем сегодня? Яр на него таращится. Неверяще совсем, думает, может, слова разучился понимать. Но Саша смотрит на него выжидающе. Ответа ждет. И Яр кивает, взгляд тупит. И чуть не вскрикивает, когда Саша его в щеку коротко целует и в объятия заключает. Шепчет совсем не нужное, но такое теплое: — Спасибо. Яр улыбается глупо, когда Саша, подмигнув ему коротко с капота слезает и к пассажирской двери идет.

***

Яра еще никто и никогда с таким вниманием не слушал. Они сидят в Сашиной квартире, небольшой, уютной и теплой. Вообще-то, должны были пойти в ресторан, но после двух часов бессмысленных скитаний по городу под рассказы Яра о жизни Саша сам предложил заказать еду и пойти к нему. Тепло. Вечер своей прогретой за прошедший день негой струится в легкие через открытое окно, Солнце гаснет, и на небе звезды загораются. Яр их видел даже через яркий свет городских огней. Привык уже к этому сияющему небосводу. А вот Саша смотрит на них впервые. Восхищаясь, будто ребенок. — Почему мы их видим? — Мы создания ночи. У нас свет Луны и звезд в крови течет, так мне колдуны говорили. Тогда еще мир был другим. Звезды отовсюду видны были. А потом в городах стало слишком много света. Но такие, как мы с тобой, все равно видели. Саша кивнул, пытаясь осмыслить. Задумался о чем-то. — Я сказки любил всегда, — говорит тихо, все еще взгляд от небосвода не отводя, — а теперь сам в ней очутился. Молчат долго. Пока Яр с дивана не поднимается, натягивая кожанку на плечи. — Наверное, мне идти пора. У него в груди огромная надежда на то, что они встретятся еще. На то, что это не последний для них вечер был. Потому что Яр уже не просто к Саше тянется. Не потому что волчье сердце бьется. А потому что он за этот вечер в глазах Сашиных утонуть успел. А еще с ним говорить легко. Для того, кто один столетиями был, это даром небес кажется. Саша кивает, молча его в прихожую провожает. Яр неловко возится с жуткими ботинками на еще более жуткой платформе. Поднимается, теперь с Сашей ростом сравнявшись, смотрит ему прямо в глаза. Они у него опять сияют. Главное, чтобы не показался так никому, вопросов не оберется ведь. Яр заглядывается. И сам не замечает, что тянется. К слабой Луне, борющейся с Солнцем. Тянется, как молодой волчонок, который не может сопротивляться этому сиянию. И, осознав, отшатывается. Неправильно все это. Может для него и необходимо, как воздух, но людям это не знакомо. А Саша человеком родился. В нем волчья кровь слаба еще слишком, ему эта тяга — как увлеченность мимолетная. Яр дверь открывает, пробормотав что-то неразборчивое. Но Саша ее перед носом захлопывает. К себе за плечо разворачивает и в губы впивается. Смазано, яростно так, будто последний день на земле живет. Яр держаться пытается. Руки на Сашины плечи кладет, пытаясь отстранить мягко. Но Саша по его губам языком проводит, прикусывает слегка, и Яра от этого ведет. Разум мутнеет совсем. Поцелуй этот длится будто вечность, Яр будто душу свою отдает на растерзание. Чувствует, что теперь точно без Саши жить не сможет. Колдуны говорили ему, что если волк себе пару во второй раз найдет, то связь эту не разорвать будет даже смертью. Он не верил в сказки эти. Ведь мать в детстве всегда говорила, что волк лишь однажды любит. Находит единственную и никого больше не сможет любить так, как ее. Яр верил. Пока Сашу не встретил. И связь эта — куда сильнее, чем было с той, первой его. Пока Сашу не встретил, он не думал, что боль от ее потери сможет заглушить. Но он Сашиных губ касается и обо всем забывает. Что было какое-то «до». Только этот момент. Только этот поцелуй. Они отрываются друг от друга, дышат тяжело. Глаза в глаза, и оторваться не могут. — Я с самого утра это сделать хотел, — Саша признается, — думал, наваждение. Не могут же люди так быстро привязаться. — Волки могут, — улыбается Яр, — мы ведь друг друга чувствуем. Понимаем, кто подходит, а кто нет. — У меня дворняга в детстве была, всегда знала, хороший человек за дверью или нет. И на тех, кто не нравился, рычала. Яр смеется, упираясь лбом в Сашино плечо. — Не слишком лестное сравнение. Саша тоже смеется, еще раз Яра коротко целует. Улыбается ему в губы. — Первое, что пришло в голову, когда я тебя в баре увидел, — признается, и ловит возмущенный вздох губами.

***

— Яр, а такие, как мы есть еще? Они сидят в баре после закрытия, тушат все лампы, кроме нескольких, стоящих за стойкой, и говорят обо всем, что в голову приходит. Саша любит проводить здесь время, когда посетителей нет, когда можно просто представить, что ты один здесь хозяин. Что можно сменить эти убогие картины на стенах и включать ту музыку, от которой кровь не будет течь из ушей. Яр думает о чем-то своем. Долго на Сашин вопрос не отвечает, будто в себя уходит. Саша привык уже. Понял его повадки, все странности и дурную детскую натуру. Яру что-то около пятисот лет, судя по тому, что он рассказывал о себе. В один вечер он обронил фразу: «Я знал Кристофера Марло, давно совсем, уже и не помню, как мы встретились. Он продал душу за то, чтобы видеть грани миров». Саша тогда испугался. Того, что может, они с Яром тоже души продали. А еще больше — бесконечности времени, которая перед ними расстилалась. — Есть стая на севере. Моя стая. Если их не убили до сих пор. У Яра слезы на глазах. Саша слишком поздно замечает, задумавшись. Яра в охапку сгребает и прижимает к себе. И даже не знает, что и сказать. — Я был с девушкой вместе. С Аней. Так же, как сейчас мы с тобой. Я думал, эта вечность для нас будет. Нас пятеро в стае было. А потом ее убили, потому что видели, как она волком обратилась. Я ее спасти не смог. — И ушел от других, — догадывается Саша. Яра по спине гладит. Чувствуя его дыхание судорожное. Ему помочь бы, что-то сказать. Но он представить не может боль, которую Яр чувствует. Потому что если бы он Яра потерял, эту боль ничем не унять было бы. Не пережить никак. Но этот мальчишка, обреченный, но такой сильный, держался. Многие годы держался. И с этими воспоминаниями внезапными Яр справится. Саша точно знает, что он сможет. Он Яра домой везет, сам за руль садясь, хоть и не водил уже долго. В кровать его укладывает, и сам рядом ложится, пальцы Яра своими ловит. За окном почти полная Луна сияет. Еще пара дней — и созреет совсем. Яр за него цепляется и шепчет тихое: Спасибо. А может быть, даже не шепчет. Но на губах у него улыбка легкая остается даже после того, как он в сон проваливается.

***

Саша просыпается от легкого поцелуя в шею. Чувствует, как теплые губы скользят по ключицам, как острые зубы чуть прикусывают кожу под кадыком. Саша стона не сдерживает, Яра, который рядом лежит, под себя подминает. Сгоняет с глаз сонный морок. Чертенок улыбается развратно, и невинно в то же время, словно хочет показать, что ничего такого он и не делал вовсе. Они не торопятся. Все это время не заходили дальше жарких поцелуев, но сейчас у Саши терпение почти на исходе. Он Яра напугать не хочет. Хочет, чтобы все развивалось так, как у нормальных людей. Только волчья кровь кипит и просит взять то, что по праву принадлежит. — Не делай так, — рычит почти, поцелуями лицо Яра покрывает. Глаза зажмуривает, пытаясь себя в руки взять. Яр знал, чертенок, знал, что Саша сорваться может. Саша его хочет. До пятен перед глазами. Зубами в шею вцепиться хочет, и в хрупкое тело вбиваться, пока сил не останется. Саше жестко хочется, не сдерживаясь. Но Яру он боли не причинит ни за что и никогда. Ненавидеть себя будет до конца жизни. Я твой. Голос в голове, как при первом их разговоре. Саша у него над ухом рычит. И понимает, что когтями подушку вспарывает; пугается этого, от Яра норовя отшатнуться. Тот его за плечи держит, не отпускает от себя, в губы шепчет горячечно: — Это Луна приближающаяся с тобой делает. Мне тоже хочется. Пожалуйста. Сашу от этого «пожалуйста» ведет, это «пожалуйста», скулящее почти, из легких воздух выбивает. И Саша правда не хочет торопиться, но Яр его мочку уха прикусывает, и глаза будто пелена застилает. Он перестает понимать, что происходит с ними двумя. Перестает различать стоны: свои и Яра. Все в одно сливается. Прикосновения, укусы — Яр ему, кажется, до крови кожу на плече прокусывает — это все в горящем вихре закручивается. Саша впервые узнает: Яр громкий. Стонет бесстыдно над ухом от малейшего касания, скулит, просит большего. Они друг друга ласкают только, а Яр уже под ним мечется, о чем-то просит безостановочно. Жадный. До ласки жадный, отбившийся от стаи волчонок, который так долго один был. Саша рукой по его животу скользит, по бокам легко царапает. Когда он по ребрам когтями проводит, Яр стоном давится, глаза зажмуривает. Саша это действие повторяет, играя, дразня. Чертенок сам спровоцировал, теперь пусть наслаждением платит за все. — Я не знаю, как когти убрать, — скулит Саша ему на ухо, и Яр не глядя его пальцы со своими переплетает. От его ладони ниточка серебристого света к Сашиной руке тянется, переплетая. — Почувствуй Луну, — шепчет Яр, и Саша вдруг понимает, ощущает, как этот свет в его вены вливается. — Почувствуй ее и запри в сердце. Она твоя госпожа, но ты ее сдержать можешь. Саша ее чувствует. И бороться пытается, пока Яр ему на ухо не шепчет, губами касаясь: — Не будь для нее врагом. Примирись с ней, и она отступит сама. Он глаза открывает, и на их переплетенные пальцы смотрит. Думает, что не хочет этому мальчишке боль причинить. Думает, что все ради этого отдаст, лишь бы не вспороть нежную кожу ненароком. И волчьи когти исчезают. Яр улыбается шало и за поцелуем тянется. А Саша, наконец, не боясь, по его телу ладонью ведет, бедра оглаживает, по тонкой коже на внутренней стороне царапает, слыша, как Яр ему в губы всхлипывает и вскидывается весь, пытаясь ближе прижаться. Саша его за бедра на месте удерживает. А сам рукой его внизу обхватывает, ведет медленно, так, что Яр дышать забывает. Головку большим пальцем обводит и отчаянный крик губами ловит. — Тшш, — шипит на него, рот ладонью закрывая, — у меня соседи ведь. Яр на него недовольно смотрит. А Саша усмехается. И улыбка у него хищная, звериная совсем. Яру от этой улыбки крышу сносит. Он хочет, чтобы Саша таким с ним был. — Хоть один громкий звук, и я прекращу, понял? Саша знает, что не честно, знает, что не по правилам так Яра мучать. Гладит его, едва пальцами задевая там, где так отчаянно хочется. И Яр сначала глазами зло стреляет, но кивает, сдавшись. На подушки откидывается, отдаваясь. Саша его целует, а сам пальцами на вход надавливает, судорожный вдох Яра ловит. — Я прекращу, если тебе не нравится, — он действительно боится больно сделать, боится, что все не так, как Яр хочет. Но тот ему на ухо шепчет тихо совсем, будто боится их уговор нарушить: — Продолжай. Саше большего не нужно. Он Яра пальцами берет осторожно, хоть тот и ерзает нетерпеливо, пытаясь темп ускорить. Саша держаться пытается. Но волк внутри хочет поддаться. Хочет взять жестко. — Пожалуйста, — Яр ему на ухо скулит, тихо пытается, чтобы стон не вырвался. У него дыхание сбито совсем, на щеках румянец, и брови болезненным изломом изогнуты. Саша его мольбы слушает, пальцы вынимает и входит одним резким движением. У Яра на губах крик не сорвавшийся застывает. — Все в порядке? — Бери, как тебе хочется, пожалуйста, Саша, Сашенька, я твой. И у него глаза серебром загораются. Саша лишь подумать успевает, что невозможно ему противится, невозможно перед этим шепотом горячим устоять. И тонет. Думает о том, что за это Яра убить мало, но не сейчас. Сейчас Луна свое берет все-таки. Сейчас Луна заставляет в Яра вбиваться, запястья его над головой сжимая, шею до синяков кусать и зацеловывать. Яр в голос стонет, об уговоре забывая, но Саше плевать уже. Саше его хочется. Стонов этих горячих, саднящей боли от царапин на спине и плечах — Яр, кажется, когти выпускает, не сдержавшись, его плечи расцарапывает до крови. От этой боли, неощутимой почти, Сашу уносит. Он Яра в губы целует, чувствуя, как он содрогается всем телом под ним. Чувствует, как между их телами горячо и влажно становится, и сам изливается, рыкнув совсем по-звериному. И все продолжает Яра целовать, успокаиваясь. Волк, насытившись, засыпает, довольно урча где-то в груди. Саша на бок перекатывается, Яра по лицу гладит, спутанные волосы с влажного лба убирая. — Ну и зачем ты это сделал? Яр ему не отвечает, улыбаясь сыто.

***

Луна свой лик через два дня открывает. Они с Сашкой к лесу за городом уезжают, по тропинке в чащу уходя, подальше от фонарей шумного города, подальше от асфальтной пыли. Здесь дышится легко, здесь можно собой быть. У Саши руки подрагивают, и он то и дело на небосвод смотрит. Боится. — Это будет не так больно, как в прошлый раз, — Яр его за руку берет, — Легче намного. Веришь мне? Саша кивает затравленно, и все же глаза с испугом прикрывает, когда первые лучи Луны его лицо освещают. Они оба обнаженные полностью стоят. Одежда мешает только, волку кости сдавливает. Такой красивый. Яр только и успевает подумать, прежде чем Саша коленями на влажный мох падает, от боли шипит. Но тело сдается быстрее на этот раз. Яр под лучи Луны лицо подставляет и тонет в ней, наконец. Чувствует, как тело его ломает, как силой оно наполняется. Как все вокруг другим становится. Ясным, четким, простым совершенно. Он ухом ведет, шорох слыша. На Сашу мордой поворачивается, за собой взглядом зовет. И на бег срывается. Им не нужно охотится, Яр совсем не любит кровь добычи на губах ощущать. Но волку нравится. Волку лапы размять хочется, поэтому Яр думает, что погоняться по лесу за оленем, или кто там в кустах копошится, не так уж и плохо будет. Саша за ним бежит, они останавливаются изредка, друг на друга бросаются в шутку и по земле катятся, подвывая радостно. Свобода по крови растекается. А потом бегут снова за шорохами. Пока Яр носом не ведет, останавливаясь резко. Саша его беспокойство чует, ближе подходит, готовый кинуться в любой момент. Защищать, в глотку любому вцепиться. Но Яр скулит жалобно, и Саша понимает, что тот не боится. Он боль Яра чувствует. И трех волков из-за деревьев выходящих видит. Ощетинивается весь, но от Яра страха не ощущает. Наблюдает только, как Яр неуверенно вперед ступает. К ним троим подходит, на передние лапы припадает и скулит горько. Саша к нему подбегает, закрывая от чужих. Мордой в бок тычется, не зная, как успокоить. Но те, другие, все ближе ступают, осторожно, опасливо. Саша на большого черного волка клыки скалит, но у того в глазах боли столько, что Саша назад отступает. Рыжая волчица рядом с ним ступает и голову пригибает с благодарностью. Они втроем к Яру подходят. Скулят, окружая его. И Саша понимает. Нас пятеро в стае было. Саша между ними ниточки лунного света видит. Они коконом их четверых окружают. Их стаю. Саша еще дальше отходит, их скулеж слушая. А Яр на него глаза поднимает. И эти нити и к нему тянутся. Ото всех. Он голоса слышит: Ты спас его. Ты ему новую жизнь подарил. Я люблю тебя. И от каждого из них тепло чует. Волку без стаи нельзя. Так Яр говорил. Саша шагает в кокон лунных нитей и понимает, что его только что приняли в семью.