вечер
24 января 2021 г., 19:16
На балу Брейку поначалу скучно — очередная благотворительная тягомотина, слишком уж добрая улыбка леди Шелли побуждает откреститься от любого сладкого в своей жизни — от одного взгляда на нее зубы сами склеиваются патокой в игривый оскал, а ноги несутся впляс. Потому что выбора у них нет, вот почему. У него с леди Шелли уговор — один танец, Зарк, всего один, даже если ты плохо танцуешь, ты должен держать заданный уровень, а потом иди хоть на все четыре стороны разом.
У стены зала на бархатных банкетках собирается веселая компания — Безариус, который из двух братьев младший и добрый, стайка девиц и звонких юношей, красный как помидор Рейм, приехавший из Академии на каникулы. Брейк с радостью присоединяется к ним, и следующий час они смеются и пьют пряное вино, а Брейк даже избавляется от сюртука, оставаясь в темно-синем жилете. Томная усталость пропадает из его взгляда, от снобливого раздражения не остаётся ни следа — шутки его молодости никогда не пользовались большей популярностью, чем сегодня.
Но его тянет наружу — не то головокружение от приторного запаха чужих духов, не то дурное предвидение. Напевая навязчивый мотив нынешнего сезона, он открывает двери на балкон, слишком поздно замечая фигуру у перил.
Человек оборачивается — теплый свет танцевальной комнаты красит смуглую кожу в золотой, выхватывает из лилового полумрака темные шанхайские глаза; белые серьги-змеи (ему не идет серебро), не доставая до плечей, покачиваются, потревоженные резким движением головы.
Брейка научили встречать непредвиденные обстоятельства с улыбкой на лице — чем более обстоятельство непредвиденное, тем шире улыбка, так что он говорит со смехом:
— Сегодня хороший вечер, герцог Барма.
— Просто замечательный.
— Вам так наскучило светское общество, что вы стоите здесь в гордом одиночестве?
— Вам тоже, что вы пришли сюда, надеясь постоять в гордом одиночестве?
У него будничный, классический его практически безразличный тон, он даже не смотрит на Брейка — и сам этот факт колет сильнее, чем нужно. Брейк вспоминает первую их встречу по эту сторону времени: он собирался передать герцогине новости от Шелли, издалека заметил в окне кофейни рыжую макушку, малодушно (хотя сердце испуганно пропустило удар) подумал — сын, или дальний родственник или вообще штатный сотрудник, мало их, что ли, особенно теперь, из-за гражданской войны в их стране, но это оказался Руфус Барма собственной персоной, не постаревший ни на миг за тридцать лет с того дня, когда они расстались.
У него перехватило дыхание — и на секунду, кажется, остановилось вовсе, когда он увидел, как герцог побледнел — в лице не изменился, все та же скучающая утомленность, но кровь отлила от ушей и скул, вот ведь черт. Узнал. Узнал и сделал вид, что не узнал — это даже хорошо, это к лучшему, но, честно, лучше бы он открыто злился на Брейка, чем игнорировал. Он тогда дождался первого же намека на то, что больше не нужен здесь, а потом позорно сбежал, и с тех пор жизнь стравливала их друг с другом с потрясающим упорством, но Брейк ладно — у него дрянная карма, он сам испортил ее тридцать четыре года назад по местному, а Руфус чем заслужил раз за разом видеть его предательскую морду?
Не заслужил, вот именно.
— Пойду наслаждаться безудержным весельем светского общества.
Брейк отходит в сторону, пропуская герцога — пол робких шага — и этого недостаточно. Их руки сталкиваются — Барма глядит на него практически неверяще. Брейк помнит это выражение лица лучше, чем хотел бы.
Нил выходит из берегов.
— Останьтесь, — просит Брейк надрывно, чувствуя, как дрожит голос, — Останьтесь, герцог.
И он остается, а мир закрывает глаза и засыпает, еле живой от усталости, пока они целуются — так, как целуются потерянные и ставшие чужими, старыми и неприкаянными, как отдают свое время и боль в пустоту и не жалеют, как уходят на самую глубину, чтоб друг другу помочь достать из спины ножи, целуются, облитые кобальтовым светом бездны, позднего июльского вечера и собственной тоски. У Брейка от этого сносит последние границы.
— Я разрушил всё и всех, и не смог сберечь то, что было мне дорого, — говорит он.
— Мне не следовало поддаваться своему отчаянию, — говорит он.
— Я понимаю, почему ты больше не хочешь иметь со мной никаких дел, почему ты наверняка ненавидишь меня, — говорит он.
И все это — не вдыхая, на одном упрямстве, зажмурившись.
Когда он, так и не дождавшись порции концентрированного презрения, открывает глаз, Руфус улыбается — но излом его черных губ видится трагичным.
— Все эти годы я думал лишь о том, что мне следовало быть внимательнее и вовремя распознать, что с тобой творится. Я понял, что ты чувствовал, только когда стало слишком поздно, но никогда — слышишь — никогда здесь не было ничего плохого о тебе, одни стыд и запоздалый страх. Ты жив и ты в порядке, и это единственное, что имеет значение.
Брейк растерянно моргает — попавшая под колеса кибитки ласка или выброшенная на берег красного песка рыба.
Руфус целует его снова, этот несчастный человек, эгоистично полагавший, что смог бы предотвратить бурю, но правда в том, что он не смог бы.
Брейк с готовностью отвечает — такой же эгоист, тридцать четыре года назад по местному решивший, что у него хватит сил сделать так, чтобы буря никогда не разверзалась.
