утро
1 февраля 2021 г., 20:00
Руфус сидит на постели, подогнув под себя босые ноги. В пальцах — гребень, волосы торчат в разные стороны. Что-то не меняется с годами — его прическу из-за мягкой пышности кудрей сложно назвать аккуратной и в лучшие дни, а сейчас вовсе создается ощущение, что он как минимум попал в ураган, но реальность гораздо прозаичнее, и от нее теплеет в груди. Брейку смешно. Герцог Барма чертовски сильно нуждается в том, чтобы все время быть собранным и представительным, не важно, что происходит вокруг, и когда он лишается такой возможности, это, полагает Брейк, даже мило.
За окнами все погранично-серое и зыбкое, как дым. Раннее-раннее утро, которое вроде должно быть густо-черным, кажется совсем уж непонятным, пепельным, лишенным и цвета, и теней. Солнце поднимется только через несколько часов. Город спит, накрытый морозным одеялом и тем ощущением обреченного спокойствия, какое бывает только в последние дни уходящей осени. Ноябрь ворочается в Брейке грузно и скупо — в такое время особенно нудно болят вечно напряженные плечи, а мир все норовит, покачнувшись, съехать влево. Это нормально. С годами он шатается все меньше и меньше — буря стихает.
Никакие бури не длятся вечно.
Остаются сломанными снастями и вывороченными с корнем деревьями, но — не длятся.
Брейк падает на кровать — прямо на хрустящие белые простыни, мнет и их, и свою рубашку, обнимает Руфуса со спины. Идиллия жива.
— Снег пошел, — говорит Руфус шепотом. Ленивая дремота улиц за окнами скрадывает звуки, очертания и само понятие активной жизни, низводя мир до тяжелого одеяла, пары подушек и длинного узкого зеркала, в котором отражается одинокая свеча. Покидать комнату не хочется — хочется бездельничать или спать, как коту — они везучие, они не работают в Пандоре и их не заставляют писать рапорты о каждом закрытом деле. Иногда Брейк думает о том, как хорошо быть котом, а потом понимает, что даже кот из него бы получился — красноглазый.
— Действительно… А я и не заметил. Будь мы на улице, смогли бы загадать желание — стоит только поймать первые в году снежинки. Что бы ты пожелал?
— Отпуск где-нибудь на теплом побережье. А ты?
Однажды желание Брейка уже сбылось, так что он, смеясь, целует Руфуса в шею (солнечные пряди, поблекшие в полумраке до бурой меди, щекочут лицо) и отвечает — мне ничего не нужно, у меня все есть; увлекает назад, на себя, в зыбкую пуховую снежность — пальцами по восточным скулам, горлу и плечам, под расстегнутую на три верхние пуговички рубашку, — ниже, ниже… Руфус мягко выворачивается из рук, неуемной радостью скалится насмешливо и тянуще. От этого почему-то сжимается сердце.
— Ну что же ты, останься со мной еще ненадолго…
— Я бы с радостью, но совет директората Пандоры сам себя не начнет. Заплетёшь меня?
Брейк не против — собирает часть волос в две аккуратные косы по бокам головы, сплетает их в одну, перевязывает меланжевой лентой. Мысли снежными мотыльками вьются под потолком, лениво и коматозно бьются в стекло. У Брейка в отражении в зеркале — зеленые слепые пятна под глазами, у Руфуса — выцветшее в серый лицо и усталый взгляд, тени падают резко и рублено, высекая мимические складки на щеках — когда он смеется, у него появляются добрые ямочки в уголках губ, но теперь он редко смеется.
Руфус уходит. У самой двери, ведущей в коридор, оборачивается — снимает с безымянного пальца тонкое кольцо. Кладет его на секретер.
— Зарк, кажется, я что-то забыл у тебя, — говорит он и наконец улыбается открыто и тепло.
Брейк мог бы греться этой улыбкой всю долгую зиму.
