Мрак не отводит взгляд

«...у старухи были пожелтевшие зубы, редкие спутанные волосы под истрёпанным да засаленным платком и крючковатые, изъеденные воспалением суставов пальцы, коими она крепко вцепилась в края деревянной миски с супом. Бульон был жирным, и в сконцентрировавшихся на поверхности каплях то и дело всплывали куски неряшливо покромсанной моркови. Или лука. Лук был отвратительным. А кухарка — явно не в настроении, чтобы придать своим изыскам маломальски пристойный вид. Впрочем, сиротам в доме князя было не до капризов. Старуха чавкнула в свою миску, не переставая бросать на Алину взгляды исподлобья. Под ним было неуютно, а другой — буравящий любопытством лопатки, вызывал колкое раздражение. Снова она повелась на вызов Мала! «Отнесёшь, Алина?» «Она похожа на ведьму! Как из сказок, что живёт в лесу, помнишь? Вдруг проклянёт, если суп будет невкусным?» Глядя на обедающую старуху, Алина не ощущала страха — только желание устроить выволочку одному пухлому и озорному мальчишке, подслушивающему под дверью каморки. Старуха облизнула тонкие губы и опустила миску. Деревянная ложка стукнулась о край. Алина невольно вздрогнула от резкости звука и взглянула ей в лицо. — Что хочешь спросить, девочка? Голос был скрипучим, словно плохо смазанные дверные петли, и каркающим. Вороны часто кружили над домом, и их карканье не давало Алине спать. Старуха появилась внезапно, как и всякая попрошайка, ищущая толику тепла и милости в поместье князя. «Нет здесь тепла», подумалось Алине безо всякой сердитости, а затем она вспомнила о топчущемся за порогом Мале: непоседе с пухлыми щеками, который не любит купаться. «Ну разве что чуть-чуть, — исправила она себя, — чуть-чуть тепла и отвратительный луковый суп» Слово «отвратительный» почерпнуто из книг её по-детски жадным умом, только пользоваться им вслух не приходилось: Ане Куе бы не понравилось. Она учит их быть благодарными, и Алина послушно просит здравия для князя и в действительно благодарна за предоставленный кров, постель... и чуть-чуть тепла. — Вы правда ведьма? — спросила Алина прежде, чем успела подумать. — Вы... гриш? — Я похожа на ту, кто ходит в расшитом кафтане? — старуха прищурила водянистые глаза. Наверное, когда-то они были ярко-голубыми, а сеть морщин не испещряла лицо. — А что думает твой друг? Алина ойкнула. Мал за дверью вторил ей, прежде чем заглянул внутрь. — Негоже посылать даму вперёд себя, — старуха покачала головой и цокнула языком. Мал в ответ нахмурился надуто и собрался было ответить, но Алина наступила ему на ногу. Старуха в действительности каркающе рассмеялась, глядя на их безмолвную перепалку. — Вижу, судьбы ваши связаны, — она наклонилась вперёд, кутаясь в изношенную шаль, служившую, видимо, одеянием во все времена года. В сердце кольнуло жалостью, и Алина плотнее сжала губы, прежде чем осознала смысл сказанного. — Связаны? — переспросил Мал. — То есть, мы не расстанемся? Никогда? Старуха покачала остатки супа в миске и опустила на пол. — Какой же ты шумный, юноша! Не мудрено, что она оставила тебя за дверью, — и улыбнулась, только от этой улыбки стало совсем неуютно. Словно солнце погасло. — Но этого я не говорила. Дай мне руку, девочка. Алина замерла, вдруг ощутив себя загнанным в ловушку кроликом. Иногда их приносили с охоты — всё ещё живых, трепыхающихся в клетках и смешно дёргающих ушами да пушистым хвостом. И глаза у них были как бусинки. Алина старалась не думать, что через пару часов эти глаза замрут. И протянула руку. Старуха схватилась за её запястье и внимательно оглядела раскрытую ладонь. Провела по линии, огибающую по дуге большой палец. Алина хихикнула. Щекотно. — Она и вправду ведьма, — шепнул Мал и, кажется, задержал дыхание, словно бы неуёмное шило в нём, наконец, замолкло. Старуха на него шикнула, вглядываясь в тонкие линии. Алине подумалось, что вот-вот кто-то зайдёт и она не успеет услышать о своей жизни. Сердце трепыхалось от предвкушения в узкой грудной клетке. Может быть, ей скажут, что её ждёт большое будущее? Огромный дом да полная чаша? Или же, наоборот, что-то столь ужасное, от чего она не сможет заснуть в грядущую ночь? Тишина стала слишком вязкой, словно студень. Алина ощутила, как крючковатые пальцы вздрогнули на её запястье. Будто старуха хотела отбросить её руку, как ядовитую змею. — Ты отмечена мраком, девочка, — вдруг произнесла она и медленно подняла глаза. Алину прошибла дрожь, как если бы в затхлую каморку ворвался пронизывающий ветер. И стало гораздо, гораздо темнее — ей почудилось, что на полу ожили тени. — Ч-что? — Ты его невеста, жена бездны. Она будет преследовать и поглотит тебя, — сказала старуха, вдруг ставшая самой настоящей ведьмой в глазах сирот. — Мрак станет твоей погибелью. Алина пискнула и вырвалась. Старуха спрятала руки под шаль. Смотря на Алину, словно та вмиг стала прокажённой. — Дурацкое предсказание, — вдруг подал голос Мал, и, святые, Алина смогла вдохнуть. Тени отступили. — Пойдём отсюда, Мал. Она схватила миску с пола — слишком быстро, мельтеша и желая поскорее убраться. Хватаясь за рукав Мала, утягивая за собой. — Это не предсказание, — кинула им вслед старуха. Алина замерла у двери, внутренне моля всех святых, чтобы кто-нибудь зашёл, отругал их или позвал. Кто-нибудь, кто прогнал бы эту женщину, говорящую страшные слова. Они были простыми и, наверное, глупыми. Но Алина всё ещё была тем самым кроликом — напуганным и подсознательно ждущим убоя. «Мрак станет твоей погибелью» — Это пророчество, девочка. И оно высечено у тебя на коже. »

***

Она открывает глаза. Скрипучий голос всё ещё звучит в ушах, а сердце колотится под плотной тканью кафтана, пока Алина находит себя в реальности: посреди разбитого ими лагеря, в ночной тиши. Такой же плотной и давящей. Сквозь вакуум в собственных ушах Алина не может различить ни дыхания друзей, ни стрекота сверчков. Мнимость благополучия настолько зыбкая, что Алина уверена: вот-вот из темноты раздастся знакомое рычание и клацанье когтей. Не будет ли это творением её умысла? Не её ли скверной? Алина смыкает веки и неосознанно хмурится. Воспоминание из детства, казалось бы смазанное годами, слишком часто появляется в её снах. С тех самых пор, как она ступила на палубу скифа в Тенистом Каньоне. С тех самых пор, как чужие пальцы сомкнулись на её запястье, вызывая волну уверенности и отдавая чем-то знакомым. Давно искомым и, наконец, найденным. Алина не хочет видеть сны. Иногда старуха говорит что-то ещё, и она не может разобрать слов. Иногда у неё лицо Багры — с провалами вместо глаз. Тени оживали в каморке, оплетали Алине руки и ноги, играли с волосами и шептали на ухо въевшуюся в кожу истину: «Мрак поглотит тебя» Алина долгое время думала о том, что наверняка поддастся коварным соблазнам или оступится на своей дороге, свернув в совершенно иную сторону. Может, то была дорога без Мала? Когда-то то было самой страшной мыслью — вероятностью, пугающей её до прошибающей дрожи и безмолвного всхлипа. Алина цеплялась за него, как утопающая. До того, как свет потёк по её венам, делая целой. Дробя оковы страха — даруя свободу, столь же мнимую и призрачную, как когда-то надежда на «жили они долго и счастливо». Право, Алина думала о мраке Каньона и многом другом, что казалось разумным толкованием жуткого предсказания? пророчества? Как ни назови, осознание было горьким: Алина увидела, что её мрак материален, и глубокий голос зовущей бездны из раза в раз вызывал в ней трепет. У предначертанного ей мрака есть лицо. Врезавшееся Алине в память, въедшееся — она могла нарисовать его по памяти, не смыкая век. Она может увидеть Дарклинга сейчас, ответив на зов их связи — нить каждый раз натягивается, звеня. Ощущение собственной разбитости и одиночества в пустоте ночи лишь подталкивают её. Подобное притягивает подобное. Свет не может существовать без тьмы, тьма — слабеет без света. Алина закрывает глаза. И позволяет себе ответить на зов, дабы спустя мгновение оказаться в покоях Дарклинга. Она безошибочно узнаёт очертания его спальни, ведь минуло так мало месяцев с тех пор, как она засыпала под звёздным балдахином, неосознанно вдыхая чужой запах. Он не выветрился спустя долгие недели и заставляет задержать дыхание сейчас, чтобы не утонуть в чужом присутствии. Дарклинг не поворачивается, сидя прямиком на полу подле кровати. Алина цепляется взглядом за его обнажённые плечи, за выпирающую воронью кость — слишком острую на вид, до желания провести пальцем и раскроить собственную плоть до мяса. Кончик языка щекочет непозволительной наглостью, знанием тайны, принадлежащей ей одной — теперь ей одной, когда с губ срывается неосознанное, запрещённое самой себе: — Александр. С каждым произнесённым разом, Алина чувствует, как связь между ними крепнет. И не может удержаться, шагая по самому краю. Дарклинг едва поворачивает голову, не меняя позы: всё так же расслабленно держит руку на согнутом колене, но Алина всей сутью своей нереальности ощущает его напряжение — злое и хлёсткое, как разрез. — Ты твердишь мне о ненависти, о том, что я чудовищен, но приходишь, хотя наверняка клянёшься себе больше никогда так не делать. Неужто скучаешь, моя милая Алина? — его голос разливается приходящей волной Неморя. Алина подступает ближе, не сводя с него глаз — осколка мрачного света посреди ночной мглы. Давно ли он так сидит, погребённый своей же скорбью? В ушах всё ещё отзывается эхо его рёва, полного горького осознания и вырвавшейся из-под контроля агонии. Она уверена, что обнаружит тени измождённости на его лице, и не решается взглянуть. Простыни холодят кожу, когда Алина присаживается на край кровати. Слишком близко, чтобы прикоснуться к Дарклингу. Слишком близко, чтобы позволить ему прикоснуться к ней. — Пришла злорадствовать? — Это твоя стезя, — отбивает Алина, не задумываясь. В ушах стучат набатом чужие слова. «Ты отмечена мраком, девочка» Отметка горит шрамом на плече, следом укуса сотворённых монстров, но Алина привыкает к этому ощущению, как к неустанно зудящей боли. Примиряется. — Моя мать мертва. — Ты сам довёл до этого. Она бы не поступила так... — Алина. Замолчи. Она смаргивает ощущение вибрирующей в нём силы. В желании разорвать её на части, возродить и удавить снова. За их общие ошибки. За его гордыню, за её упрямство. — Это зашло слишком далеко. Мы зашли слишком далеко. Она не знает, что вкладывает в эти слова. Каньон? Войну? Николая? Женю? Все смерти, включая жертву Багры? «Не подведи меня, маленькая святая» Алина привыкает к гулкой, скребущей изнутри досаде — к чужому разочарованию. Ей надобно бежать, искать жар-птицу, создавать свою армию, пачкая руки в скверне, но она не может уйти, распластанная грузом произошедшего, как бабочка под стеклом. — Зачем ты пришла? Голос срывается в нетерпение, в тихое рычание — злость Дарклинга обмораживает ей кончики пальцев. Алина поджимает их, прежде чем поддаётся соблазну накрыть ладонью его загривок. Необходимость касаться его, впаяться, перестать сопротивляться и напоминать себе, что должно ненавидеть, должно разливаться океанской пеной и мощью, что изничтожит его, — желания и долг рвут её на части, как и проклятые сновидения. Как из раза в раз грезился олень Морозова, до тех пор, пока истина не вгрызлась Алине в кости. Она не была марионеткой. Она была ему равной, противовесом. — Я устала, — и говорит с неожиданной лёгкостью, словно сбрасывая груз. — Я бегу всю жизнь от слов, сказанных мне полоумной старухой. Я не хочу бежать. И не хочу верить, что всё предопределено. Алина говорит и говорит, выплёскивая свою горечь и злость, а после замечает, что накрыла рукой чужую шею, как холку пойманного зверя, и неосознанно поглаживает пальцами горячую кожу. Дарклинг поворачивает к ней голову. Сотканный из теней и собственной бледности, со сталью во взгляде — он каждый раз смягчается снисхождением, но сейчас Алина не может его прочесть. — Я ждал тебя сотни лет. Это звучит хуже, чем если бы он произнёс нечто обычное, приземлённое и заключённое в три слова, которые совсем не для них предназначены. Это звучит хуже, чем если бы Мал, наконец, шагнул к ней навстречу. Это звучит хуже, потому что нечто внутри Алины отзывается на простое признание, принятое за высшую истину и константу — Дарклинг ждал сотни лет. И подождёт ещё, изничтожая всё, что ей дорого, дробя свою душу на тысячи осколков. Алина, сбегая и укрываясь, её не соберёт и нарушит данное самой себе обещание. Дыхание сбивается: червоточина в её бесконечном свете тянется к Дарклингу всей сутью, к этим кварцевым глазам, к острым граням, о которые точно раскроишь сердце. «Мрак поглотит тебя» — С чего ты взял, что я стану твоим спасением? — голос проваливается в саму в черноту песков Каньона, и Алина себя почти не слышит. — Зачем ты пришла? — повторяет Дарклинг. Если бы у неё был ответ. — Ты говорил, что мы предначертаны друг другу. Алина смещает руку, но не решается прикоснуться к его лицу. Знает, что обратного пути не будет. И не так важно, что она не материальна, не истинна в этих стенах, а всё ещё лежит в лесу, на рубеже поисков жар-птицы — усмирения её собственной жажды. Алина смотрит Дарклингу в глаза, с какой-то неподдельной горечью осознавая, что вся суть её силы заключена в нём — в том самом усилителе, что когда-то приоткрыл крышку ящика, с укрытым в нём светом. Только на поверку в нём оказались одни только беды. — Неужели ты готова это признать? — Дарклинг не отводит взгляд, а Алина смотрит на его руки в ржавых разводах. Кровь Багры. Дрожали ли его пальцы, когда он увидел то, что осталось от тела матери среди скал? «Как ты можешь быть таким человечным монстром?» Алина сглатывает, но в горле сухо. Дарклинг и есть монстр, но весь — от кварца за стрелами ресниц до испачканных кровью рук — предназначен ей. И чем сильнее она будет сопротивляться, тем упорнее неведомая сила будет сталкивать их. Вновь и вновь. Пока не останется ничего и никого, кроме них. И пустоши миров. Алина вспоминает каморку и нищую старуху (или таки ведьму), помнит вонь проклятого супа и пыхтение недовольного Мала. Пророчества не допускают ошибок, невеста бездны. Но зачастую неверно истолковываются. — Я остановлю тебя, — произносит Алина, переступая ту самую черту, из-за которой не будет возврата. — Но больше не стану убегать. «Я усмирю твою жажду, сама стану ею, и не помогут нам святые, если я обернусь твоим отражением» Дарклинг касается её руки — пальцы проходятся по тыльной стороне, по тонкой коже, вызывая прилив дрожи. Предвкушения. Желания. «Мрак станет твоей погибелью» «Нет, — думает Алина, — он станет мне домом» И переплетает их пальцы клятвой, что нерушимее миров.