Отражение

В зазеркалье пойдём..  [Крик, агония, боль.] Так себя познаём.. [«Умножая на ноль?»] Будь со мною всегда. [«Отпусти, дай мне жить»] Упадёшь. Не беда? [«Хватит это твердить»] Мальчик, сильным ты был. [«И сейчас еще есть»] Ай-яй-яй, всех убил.. [«Помогите, я здесь!»] Там не слышат тебя. [«Ты – бездушное зло»] Нет, ну я же любя.. [Вой. И кровь..] Рассвело..

(с.) Yaroslove

Динамика игры. Сумасшедшая энергетика. Адреналин в крови на протяжении всех девяноста минут. Счёт идёт с незначительным перевесом. До окончания матча остаётся всего ничего, и вот мяч в штрафной площадке, опасный момент… Гол! Трибуны взрываются овациями, игроки команды соперников танцуют от радости, выравнивая счёт, но есть ещё немного времени. Совсем немного, чтобы сделать невозможное…  — Пума, ты сделал это, Пума! — хлопки по плечам, объятия, поднятие вверх, «качание». — Самый лучший, зе бест, имба. Болельщики выскакивают на поле. Девчонки из группы поддержки, визжа и размахивая пипидастрами, прыгают на парней из команды. Все обнимаются, радуются, скачут — атмосфера всеобщего счастья. Это был очень важный и решающий матч. И «Тигры» сумели вырвать победу буквально на последней минуте, благодаря идеально точному удару Пумы — форварда «Тигров». Это был звёздный час. Волшебство. Эйфория. Тонкий, противный писк аппаратуры. Ограниченные движения. Слепящий белый свет под потолком. Всепоглощающая, раздирающая боль. Провал… — Я обожаю тебя, Пума, — сияющие глаза Лары — некоронованной королевы универа — совсем близко, и от этого биение сердца ещё больше ускоряется. — Ты тако-о-ой… А давай сбежим? — Лара загадочно, обещающе улыбается.  — Сейчас? — Пума прижимает девчонку к себе, прямо к пропотевшей форме. — Ну нет, — та уворачивается от удушающих объятий и смеётся. — Прямо сейчас у нас чествование лучшей команды универа. И нам не простят, если звёзды не осветят эту тусовку своим присутствием. Я переодеваться, — хохоча, она убегает. А Пуму снова подхватывает водоворот восторга и обожания соигроков, тренера, болельщиков. За всем этим он не замечает долгого взгляда вослед убегающей Ларе их полузащитника — Серёги Пулевого, с гордостью носящего прозвище Пуля и полностью соответствующего ему. Именно он, несясь на максимальной скорости, перехватил тот решающий мяч и передал пас Пуме. Боковым зрением Пума замечает, как Пулю и ещё некоторых парней из команды поздравляют их родители, пришедшие на матч. Отец Пули так искренне радуется, мать тоже рядом. Другие родители с не меньшей искренностью обнимают своих. Активная часть даже создала что-то типа фанатской родительской команды, которая принимает участие в каждом матче. У них свои речовки, флаги, плакаты. Их поддержка настолько значима, что Пума тоже чувствует её на себе, хотя его родители никогда не посетили ни единого матча. Только раз Пума видел мать в спорткомплексе, когда уже переодевшись после игры, ждал на улице Ларку. Мать тогда привезла меньшего брата на тренировку, а Пума подумал, что она была на игре. И ему в тот момент стало так тепло и светло. Он рванул, было, к матери, но та вошла в тренерскую, и сразу же появилась Ларка, было уже неудобно при ней. Но ощущение тепла осталось. А потом брат опроверг гипотезу присутствия на матче, рассказав, как они с матерью перед его тренировкой заезжали в магазин за новыми бутсами. Снова назойливый и тошнотворный писк. Вспышки яркого света. Боль в горле и нехватка кислорода. Растекающаяся по всему телу, выворачивающая наизнанку, беспощадная, рвущая боль. И спасительная тьма… Ночной клуб, музыка, лазерное шоу и мигающие стробоскопы. Пума утягивает Ларку с танцпола и зажимает на улице у входа. Она не сопротивляется, сама льнёт всем телом. Смело впивается в губы, а ладони такие горячие. И они везде. Как же отвратно пищит эта штука. И как же больно, невыносимо больно… Заднее сиденье машины кого-то из параллельного потока. Ларка такая раскрепощённая. Водитель и сидящая рядом с ним девчонка делают вид, что не замечают творящегося сзади. Затем они останавливаются. Меняются местами. Пума тоже делает вид, что не замечает и не слышит, что сзади. Хотя такие звуки… Нужно просто сделать громче музыку, а лучше вообще выйти подышать воздухом. — Лара, не смей, — Пума видит, что Ларка перебирается за руль и запускает двигатель. — Лара, ты выпила, не надо. Лара, стой. — Да не ссы, Пума, — Ларка хохочет, вцепившись в руль. — Я умею, ну дай погонять, чё как додик. Пума чуть ли ни на ходу заскакивает в машину, пытаясь вразумить Ларку. Машину швыряет по дороге. — Стой, дура. Тормози. Тормози, мать твою, — водила, забывший о своей девчонке, орёт и матерится на смеющуюся Ларку. — Пума, убери эту идиотку. Вы совсем ебанулись. Пума, ёб вашу мать, перекинь на нейтралку, пох коробка, мы разъебемся сейчас… Бля… Пытаясь затормозить и отобрать руль у Ларки, Пума слышит это «бля», видит возникшие будто ниоткуда из темноты яркие, слепящие фары встречной машины. Где-то на периферии в ушах отдаётся визг сидящей сзади девчонки, крик Ларки, которая бросает руль, закрывая глаза руками. В последний момент Пума выкручивает руль в сторону. Скрежет, грохот и боль — разрывающая, раскалывающая… Бесконечная череда однообразных, больничных дней, разбавленная только болью, которая постепенно уходит. И Пума её уже не чувствует. Вообще ничего не чувствует. *** — Мне не нравится здесь, — Ева Келлер стоит неподалёку от дома, опираясь бедром о забор. — Меня угнетает этот дом, эта глушь, всё здесь. Я не хочу тут оставаться. Тем более сама. Здесь всё… странное. — Ева, не выдумывай. Что может быть странного? Какие-то глупости говоришь. Сама послушай, что ты несёшь. Вам будет лучше за городом, Ева, — Виктор смотрит куда-то мимо жены. — Здесь большой дом, он удобный. Со всем необходимым. Для Рудольфа оборудована комната, где всё, чтобы он мог, чтобы ему… ну ты понимаешь. — Нам? — Ева комкает в руках носовой платок, тоже избегая смотреть на мужа. — То есть, ты не планируешь жить здесь? — Я буду приезжать, — Виктор вздыхает. Видно, что этот разговор даётся ему нелегко. — Помогать. Скидывать деньги тебе на карту. Но я не могу отказаться от контракта, Ева. Мне нужно работать. Чтобы были эти деньги, понимаешь? — Это потому что Рудольф… стал таким, да? — Ева поднимает глаза на мужа и смотрит в упор. — Поэтому? А как же Антон? — А что Антон? — Виктор бросает взгляд на пинающего о стену дома мяч младшего сына. — При чем здесь Антон? Ева, я не отказываюсь от вас. Я говорю о том, что мне нужно работать, чтобы были деньги на массажистов, врачей, реабилитацию, лекарства и всё остальное. На Антона, на продукты, на тебя, в конце концов… — На меня? — Ева прерывает его. — На меня? Я за последнее время хоть что-то у тебя лично для себя попросила? Хотя бы копейку? Хоть что-то купила лично себе, для себя? — Ева, не начинай, — Виктор хмурится. — Я пашу как конь, на всех. И никакой благодарности, сплошные упрёки. Другие бы… — Да мне плевать, что другие, плевать, — повышает тон Ева. — Я задолбалась за всё это время. Ты же не знаешь, ты ничего не знаешь и ни в чем не участвуешь. Рудольф — он стал невыносимым. Антон тоже начинает проявлять характер. Им нужен отец, а ты… ты… — А я делаю всё возможное для того, чтобы ни они, ни ты ни в чём не нуждались, — отрезает Виктор и, развернувшись, чеканя шаг, идёт к ожидающей неподалёку машине. — Ну и катись, — шипит вослед Ева, с силой захлопывая калитку. — Хоть не буду ежедневно видеть твоей недовольной рожи. Из окна своей комнаты Пума наблюдает за этой картиной. Затем, развернувшись в кресле, отъезжает от окна, ухмыляясь своему отражению в зеркале у стены: «Ещё минус один, что ж, ожидаемо». Мяч, бьющийся о стены дома, невыносимо раздражает. Пума снова поворачивается к окну и, рванув фрамугу, высовываясь, насколько может, орёт брату: «Оставь в покое мой мяч, пиздюк». Тот, показав брату средний палец, вместе с мячом убегает за ворота. «Твари, ненавижу, — Пума бьёт кулаками по висящей в комнате груше, — ненавижу, ненавижу, ненавижу вас всех». Силы быстро покидают его, руки устают, он в бессилии откидывается на спинку своего кресла. На глазах закипают злые слёзы. Он глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Хочется кричать от злости. Хочется разнести эту «удобную» комнату «со всем необходимым» к чертям собачьим. Хочется встать и крушить всё вокруг. Но Пума не может самостоятельно даже подняться. Наметившийся прогресс, когда он мог на руках перемещать тело, самостоятельно себя обслуживать и даже стоять с поддержкой, с каждым днем ухудшается. Вереница врачей только качает головами, выписывая каждый раз кучу новых назначений, но ничего не работает. Почему так происходит, никто не знает. Мать что-то говорила по поводу обследовании в Германии, но на это нужна херова туча денег, которых пока нет в нужном количестве. «И не будет», — приходит в сознание Пумы до боли ясная мысль. Не будет, потому что неоткуда им взяться. Мать не работает, отец… хм, работает, но того, что он передает, хватает только на препараты, массажистов и не сдохнуть с голода. Интересно, сколько он на самом деле зарабатывает? Нет, не интересно. — Рудик, есть будешь? — дверь в комнату приоткрывается, на пороге появляется мать. — Нет, — Пума, мотнув головой, отворачивается, чтобы не видеть её усталого и недовольного лица. — И не называй меня Рудиком. — А как тебя ещё называть? Что за капризы? И почему это нет? — тон матери повышается, кажется, она еле сдерживает себя. — Рудольф, тебе нужно нормально питаться, а ты истерики устраиваешь. — Истерики? — Пума разворачивается и в упор смотрит на мать, так что та даже отводит взгляд. — Я? И в чём истерика? В том что я не голоден и сказал об этом? Я человек, понимаешь? И кроме пожрать и посрать, у меня есть и другие потребности. Или такие как я уже не люди? — Прекрати, — мать переходит на крик. — Прекрати сейчас же. Ты абсолютно не ценишь всё, что я для тебя делаю. Вы никто не цените. Вам всем плевать. Пума угрюмо молчит, не зная что делать с разыгравшейся перед ним сценой. Мать берёт себя в руки и, развернувшись, бросает в дверях: — Ну хорошо, не хочешь, и не нужно. Сиди голодным, но только посмей что-то сказать новому доктору по поводу недостатка в твоём рационе. Хлопнув дверью, она выходит, оставив ошарашенного Пуму в недоумении от её высказывания. Что это было? Когда это он жаловался на что-то докторам? И к чему вообще был этот истеричный спич? Чуть позже, кое-как перетащив себя на кровать, Пума пытается задремать, но мешает очередной скандал матери теперь уже с его братом — набегавшимся и вернувшимся домой в грязной и местами разодранной одежде. Пума садится на кровати, обхватив голову руками. Раскачивается, старается отвлечься, но звук разбитой тарелки сводит на нет все попытки. «Малому нужно надрать задницу, — вяло текут мысли Пумы, — охренел совсем. Да и мать не в себе последнее время. Бля, какого чёрта они так орут?» Тишина, наступившая как-то слишком внезапно, оглушает ещё больше. Пума перебрасывает тело в кресло, решая посмотреть, что происходит в кухне. Но не успевает — дверь приоткрывается, являя физиономию брата. — Сидишь? — интересуется Антон, хитро улыбаясь. — А я твой мяч распорол. — В смысле? — Пума даже задыхается от неожиданности. — В прямом, — брат смотрит исподлобья. — Он всё равно уже конченый был. — Конченый? — Пума в бессильной злости сжимает кулаки. — Сам ты конченый. Это был мой мяч, понимаешь ты? Мой. Какого чёрта вообще ты берёшь мои вещи и портишь их? — Ой-ой-ой, — кривится брат, — прямо-таки порчу. Ты уже как мамочка. Эта тоже орёт, что я всё порчу. А как же, у нас всё для Рудика, и не дыхни в его сторону. — Ты чего несёшь, полудурок? — Ничего, — малой просачивается в комнату. — Нахрена тебе мяч, ты всё равно с ним бегать уже не сможешь, ты же калека. — Что? — Пума чувствует, как перехватывает горло. — Ты что сказал? — Что слышал. А что, неправда? Ты калека, инвалид, ты сидишь в кресле и не ходишь, зачем тебе мяч? А мне новый нужен, мне батя купит. А этот хламовый. Был. И туда ему и дорога. А я, между прочим, скоро еду в спортивный лагерь. Скорее бы уже свалить от вас, — выплёвывает он, направляясь к двери. — Но опять из-за тебя придётся ждать, потому что мать хочет, чтобы твой день рождения мы отметили «все вместе семьёй», — перекривливает тон матери. — Как будто она есть, эта семья. Скажу бате в следующий раз, чтоб с собой меня забрал. А не сидеть здесь и тухнуть. И вообще, с какого я должен ждать твой сраный день рождения? Без тебя вообще было бы лучше. Высказавшись, он выскакивает за дверь, а Пума остаётся хватать ртом воздух. «Без тебя было бы лучше», — бьётся в виски болезненным пульсом. — Антон, ты куда собрался? — откуда-то из недр дома слышится голос матери. — Вернись домой немедленно. Пока уроки не сделаешь, никаких гулянок. Антон, я кому сказала? Вот же засранец малолетний. Затем слышатся ещё какие-то голоса, и через время мать заглядывает в его комнату с натянутой улыбкой. Кинув взгляд на телефон, Пума думает, что наверное приехал новый врач, хотя по времени ещё и рано. — К тебе гости, — продолжает улыбаться мать и, посторонившись, пропускает в комнату Ларку. — Ну вы пообщайтесь, я у себя если что. Ларочка, может чаю? — Нет, спасибо, тётя Ева, — Ларка проходит и присаживается на край стула. — Привет, Рудик. — Рудик? — дождавшись, пока за матерью закроется дверь, язвительно переспрашивает Пума. — С чего это вдруг ты меня так называешь? Или если у пумы перебиты лапы, то от этого перестаёшь быть пумой? — Да ладно тебе, — Ларка старательно отводит глаза. — Ну не могла же я при твоей матери тебя так назвать. — Ты чего явилась? — Пума резко меняет тему. — Никто из вас ни разу не пришёл ко мне в больницу. Никто не позвонил, пока я был на реабилитации. Никто даже сраного месседжа в «телеге» не написал. Галимой картинки не кинул. И домой никто не наведался. А тут вдруг снизошла. Как ты вообще узнала, где я сейчас живу? — Пуля сказал, — мямлит Ларка. — А добралась как? Автобусом? — Пуля подвёз, — Ларка совсем тушуется. — Ах, Пуля, — Пума зло усмехается. — Жили-были два товарища: Пума и Пуля. Но так случилось, что пуму убило пулей, — неестественно хохочет. — Тут и сказочке конец. И как он тебе? Лучше, чем я? — Перестань, — Ларка дёргает плечом. — С чего ты вообще это придумал? Я… — Что, ты? — Пума смотрит в упор на смущающуюся девчонку. — Что, Лара? Посочувствовать пришла? Так я не нуждаюсь в твоём сочувствии. Ни в твоём, ни в чьём-либо ещё. Это ясно? — Руд… Пума, ну перестань ты, — Ларка поднимается со стула и подходит ближе. Затем присаживается на корточки перед креслом и водит пальцем по ноге Пумы. Тот морщится и сбрасывает её руку. — Пума, ты классный, но понимаешь… — Да понимаю я всё, Лара, не дебил, — отворачиваясь, вздыхает Пума. — Иди, живи спокойно. Совет вам да любовь с Пулей, хуле. — Слушай, — Ларка мнётся, но с корточек не поднимается и снова касается пальцами колена Пумы. — Тут такое дело… В общем, ты такой добрый, Пума. И понимающий. И вообще классный. Ты бы не мог мне в последний раз помочь. А я отблагодарю, честно. — Помочь? — глаза Пумы округляются. — И чем же я могу тебе помочь, Лара? Ты в своем уме вообще? — Подожди, — она тяжело вздыхает. — Можешь. Только ты и можешь. Понимаешь, меня следаки замучили. Ну, по тому случаю. А я же ещё и пьяная была, — она вздыхает ещё тяжелее. — Ну со всяким же может быть. У меня свадьба скоро, а тут статья висит. А если ты скажешь, что ты был за рулём… а мы все напишем, что не имеем претензий. Ну, сам ехал, сам и пострадал. С Танькой и Эдиком я уже договорилась… — Пошла вон, — голос у Пумы тихий, но чёткий и внятный. — Встала и пошла вон. — Пума, ну что тебе стоит? — отчаявшаяся Ларка хватается за кресло. — Ну у меня же вся жизнь впереди, не ломай. — Ну да, твою жизнь ломать нельзя, а моей не жаль, и так поломанная, да? — Пума, ну тебя же не посадят, ты же… — Что, я же? Калека, ты хотела сказать, да? Договаривай, ну? — Пума, ну пожалуйста, — Ларка чуть не плачет. — Ну хочешь, я на колени стану. Ну хоть что хочешь для тебя сделаю, Пума. Пожалуйста. — Хоть что хочу? — Пума оглядывается на зеркало, видя в отражении себя и сидящую перед ним на коленях Ларку. — Вот прям всё-всё? Что угодно? — Что угодно, — Ларка дрожащими пальцами поглаживает его по колену, пробирается выше по бедру. — Ты… что, совсем ничего не чувствуешь? Мысли Пумы, что сейчас он заставит Ларку отсосать ему, снимет всё это на видео и отправит Пуле, вдруг разом обрываются от этого вопроса. — Ничего, — он резко откатывается вглубь комнаты. — Вообще ничего, можешь не стараться. Ты помнишь, что у меня днюха скоро? — Помню, — обалдевшая Ларка остаётся сидеть на полу. — Приходите с Пулей. Ты же за него замуж собралась? — В смысле, приходить? — На вопрос ответь. — Да, за него, — Ларка отворачивается. — По залёту? — Какая разница. — Действительно, никакой, — Пума смотрит на своё отражение в зеркале. — Теперь уже никакой. Иди, Лара. Надумаете — придёте. Я скажу следакам всё как ты хочешь. — Пума, — Ларка вскакивает, не веря услышанному. — Спасибо. Вот я знала, что ты супер. Спасибо. Она подскакивает, целует Пуму, быстро мазнув губами по его — шершавым и искусанным, и уносится за дверь. Пума сидит в кресле, пытаясь разжать сцепленные до боли на ручках кресла пальцы. Смотрит на своё побледневшее отражение. Но видит там не Рудика — немощного инвалида в коляске, а полного сил и здоровья Пуму, иронично ухмыляющегося и покачивающего ногой, сидя на столе. Отражение настолько реалистично, что Пума даже оглядывается на стол, стоящий за его спиной. Но там, конечно же, никого нет. Он снова переводит взгляд на зеркало. Картинка не меняется. Он подъезжает поближе. Его отражение спрыгивает со стола и тоже подходит ближе. Подходит. На своих ногах. Пума как под гипнозом протягивает руку и касается амальгамы, чувствуя, как будто пальцы проваливаются куда-то. Резко отдёргивает руку и отшатывается к спинке своего кресла. Отражение замирает, глядя прямо в глаза и улыбаясь. Пума крепко зажмуривается. Хлопает дверь. На пороге появляется мать. — Рудик, а что, Лара уже ушла? Пума медленно открывает глаза. В отражении он — обычный, как всегда, в кресле. Только бледнее обычного. — Ушла, — он поворачивается в сторону матери. — Мам, скажи, а почему вы никогда не приходили на мои матчи? — Что? — Ева деморализована неожиданным вопросом. — То есть? Ну, отец же всегда на работе… — А ты? — Пума смотрит в упор. — А мне нужно было заниматься твоим братом, — выпаливает она. — Мне кто-то помог хоть когда? Хоть в чем? Ты мне помог с Антоном? С чем-то ещё? Ты хотя бы поинтересовался, нужна ли мне помощь? А теперь ты меня вообще обвиняешь в каких-то надуманных глупостях, что я не приходила на твой дурацкий футбол? У тебя совесть есть вообще? — Он не дурацкий, — Пума вздыхает. — Ладно, забудь. Что доктора говорят? Я ходить смогу вообще? — Жрать надо, чтоб ходить, — мать отводит взгляд. — Скоро уже доктор приедет, у него и спросишь. — Они мне ничего не говорят, а то ты не знаешь, — Пума, махнув рукой, откатывается к кровати. — Я полежу, устал. Отмени на сегодня врача. Не хочу. — Как это отмени? — мать упирает руки в бока. — Не собираюсь я ничего отменять. За его визит уже уплачено, между прочим. Если ты думаешь, что мне деньги с неба падают… — Я не хочу сейчас никого видеть, ты это понимаешь? — перебивает её Пума. — Только и слышно «деньги, деньги, деньги». Я обуза, я в курсе. Так сдай меня в интернат к чёртовой матери, и не мучайся. — Чтоб мне кости потом мыли? — мать хмурится, плотно сжимая губы. — Родного сына в интернат сдала, отлично. Ты соображаешь, что несёшь? — А что? Так всем легче будет, — Пума перебирается в кровать. — Подумай об этом. — Невыносимо, — мать разворачивается и выходит из комнаты. — Просто невыносимо. Пума ещё долго лежит в кровати, глядя в потолок. Не реагирует он и на доктора. И на слова о том, что нужно поработать с психологом, что нужно подумать о родных, которым тоже нелегко. Пума кривится, понимая, что все эти психологи только лишние расходы на обузу. Но молча кивает, соглашаясь. Лишь бы отстали. Доктор уходит, а Пума продолжает лежать. Мать приносит еду в комнату, оставляет на столе. Решая всё же поесть, Пума перемещается в кресло, но по пути к столу, снова останавливается напротив зеркала. Когда они только перебрались в этот дом, Пума часто смотрел на своё отражение. Иногда даже разговаривал с ним, когда хотелось поговорить о чем-то, чего не скажешь никому. Это как-то успокаивало. Создавало иллюзию какого-то нормального человеческого общения. Только отражение знало, что происходит с ним на самом деле. Но никогда, кроме сегодняшнего дня, Пума не видел того, что увидел сегодня. Вот и сейчас отражение вело себя абсолютно адекватно. Пума подъехал поближе и снова прикоснулся пальцами к зеркальной поверхности. Прохладная, твердая амальгама. Отражение точно также касается его пальцев с другой стороны. Ничего необычного. «Показалось», — думает Пума, разворачиваясь к столу. Когда дом погружается в сон, Пума снова сидит напротив зеркала. Сейчас ему даже как-то неловко говорить о чем-то. Хотя думать о том, что ему не привиделось — полный бред. А проговорить хочется многое. И о поступке Ларки, и о его мыслях, и о чувстве власти над ней в тот момент, когда она на всё была готова. Вот только не принесло бы самому Пуме это никакого удовлетворения. Может, сиюминутное, моральное, что-то типа низкой мести, но от этого стало бы ещё хуже. От этого ничего не изменится. И чувствительность не появится, и реакции. Он поглаживает себя между ног, обхватывая член ладонью, как делал это всегда при желании подрочить. Но проблема в том, что сейчас член не реагирует, оставаясь тупо висящим, бесполезным отростком. И, наверное, именно поэтому Пума в последний момент передумал давать в рот Ларке. Потому что не встал бы, и это было бы вообще позорище. А она, как будто знала об этом, спросив, чувствует ли он что-либо. Сука. Пума видит в зеркале, как предательская слеза сползает вниз по скуле от уголка глаза. Прикрывает глаза, опираясь о спинку своего кресла. Ласковое поглаживание по щеке, как раз по следу слезы. Пума резко открывает глаза. Ощущение никуда не исчезает. Более того, он явно видит ладонь, протянутую к его лицу из зеркала. Он явно чувствует, как пальцы этой ладони поглаживают его по лицу, слегка царапая. Кисть красивая, скульптурно вылепленная, пальцы длинные, а на этих пальцах — не менее длинные ногти, точнее, даже когти, которые на удивление нежно касаются лица. Пума хочет отодвинуться, но не может даже шевельнуться. Его словно сковало в оцепенении. А рука из зеркала всё гладит, гладит. Скользит ниже, проводя кончиком когтя по шее. И ещё ниже, разрезая этим когтем футболку. Оставляет слабо заметную полосу на животе, гладит пальцами в паху. Пуму кидает в жар. Сердце колотится, как бешеное. Но в то же время ему настолько хорошо… А ладонь из зеркала уже охватывает его член и мерно движется вниз-вверх, стягивая крайнюю плоть, обнажая головку и потирая по уздечке подушечкой большого пальца. Заставляет Пуму замереть, прикасаясь кончиком когтя к отверстию уретры, и снова движется. Член оживает, крепнет, чувствует каждое движение. Эрекция становится мощной и стойкой. А рука всё движется, движется, ускоряясь… Очнувшись, Пума смотрит на белёсые, стекающие по зеркальной глади потёки. Оглушённый, онемевший, ошарашенный. Смотрит на своё изменившееся выражение лица в отражении. И вдруг, его отражение, подмигнув, улыбается ему. Отпрянув, Пума вновь пристально всматривается в зеркальную гладь. Отражение слегка отходит, усаживаясь на стол. — Хорошо было? — спрашивает Пуму, покачивая ногой. — Х… х… хорошо, — выдавливает из себя Пума. Странно, но страха у него совершенно нет. Какое-то неясное, необъяснимое чувство, но это точно не страх. — Но как? Я же… Ты же… я не могу, а ты… И как? — Всё ты можешь, — Отражение соскакивает со стола и подходит ближе, прижимаясь с той стороны зеркала. — Всё можешь. Не бойся меня, ведь я — это ты. — Но это невозможно, — бормочет Пума, думая, что точно сошёл с ума. Но ему на это как-то безразлично. — Это нереально. Так не бывает. — Мальчик мой, — хмыкает Отражение, — ещё и не так бывает. — Ну? Хочешь я тебя ещё немного приласкаю? Из зеркала снова появляется рука, поглаживая колено Пумы. Тот смотрит на своё колено, понимая, что ощущает прикосновения. Касается своей рукой второго колена — и ничего. А отражение гладит уже по второму колену. И вот как раз его поглаживания чётко ощутимы. Пума слегка вздрагивает. Это больше нервная дрожь, но Отражение не оставляет незамеченным ни единого его движения. — Ты боишься когтей на моих пальцах? — мурлычет Отражение. — Это такая мелочь. Я бы мог их убрать, но мне же нужно чем-то отличаться от тебя. Да и потом, такие прикосновения могут принести разнообразие в ощущениях. — Он слегка проводит когтями по внутренней части бедра Пумы, а в его глазах мелькает алый отблеск. — Да? Чувствуешь? — Да-а-а, — тянет Пума, ощущая, как член снова наливается эрекцией. — Какой ты горячий, — улыбается Отражение и убирает руку. — На сегодня достаточно. А теперь вытри зеркало и ложись спать. — Но я… Стой, — Пума подаётся телом к зеркалу. — Подожди, не исчезай. Но поздно. Пума видит уже только своё привычное отражение, копирующее каждый его жест. Вздыхая, он протирает салфетками поверхность зеркала, приводит себя в порядок и, решив подумать над случившимся в постели, ложится. Пума не предполагает даже, что после происшедшего сможет уснуть, но неожиданно мгновенно засыпает, словно проваливаясь в глубокий сон. Теперь Пума подгоняет каждый день, чтобы он поскорее заканчивался. Потому что ночью его ждёт тот, из зеркала. Пума не знает, как его называть, кто он такой и как все происходит. А может и не хочет знать. Но то, что это не он сам — однозначно. Это точно кто-то другой. И каждую ночь они становятся всё ближе и ближе. И он единственный, кто чувствует Пуму, понимает его, принимает. И относится как к обычному, нормальному человеку. И даже лучше. Пума немного ощущает неловкость, вспоминая их ночные занятия, но сразу же прогоняет эти мысли. Ему хорошо. Он чувствует. Он может чувствовать, и идут ко всем чертям эти тупорылые светилы, кто доказывает обратное. Вот оно доказательство — в глубине зеркального отражения. Хотел бы жить в Зазеркалье? Да запросто. Там его слушают и слышат. Там ему хорошо. Правда, иногда Отражение игнорирует просьбы Пумы, но чаще всего он получает всё, что хочет. Пуму не напрягает, что он, по сути, занимается сексом с парнем или даже с самим собой. Он рад, что он хотя бы занимается им. И главное, что чувствует. И очень ярко чувствует. Так, как не было никогда ни с одной девчонкой. И Пума даже по-своему счастлив, что у него есть этот шаткий мост в нормальную жизнь. В ночь перед днем рождения Пума долго сидит у зеркала. Отражение не спешит приходить, и Пума совсем печалится. Он и зовёт, и просит, и, отчаявшись, даже плачет, но тщетно. Тогда, вытерев слёзы, он вдруг начинает говорить. Всё, что приходит в голову. О предательстве, о своей ненужности, о бесполезности, о проблемах в семье. О том, что он живёт нормально только вот в эти периоды, потому что… — Потому что я дрочу тебе? — Отражение возникает из ниоткуда и усаживается на край стола в своей излюбленной позе. — И поэтому тоже, — вспыхивает Пума. — Ты не представляешь, что значит ничего не чувствовать. Когда желания у тебя никуда не исчезли. Когда ты ни черта не можешь. — Это всё в твоей голове, — хмыкает Отражение. — И только в ней. Значит, на данный момент, тебя всё устраивает, что и как происходит. — Но меня не устраивает, — кипятится Пума. — Я хочу нормально жить. Ходить, гулять, играть в футбол. Трахаться, в конце концов, по-нормальному, а не… — А не?.. Продолжай. — Вот то, что у меня с тобой… Это же. Это ненормально. — Ненормальность и нормальность тоже в твоей голове, Пума. Кстати, почему Пума? — Ну, потому что я Рудольф. А ещё потому, что наполовину немец. Основателя бренда «Пума» звали Рудольф Дасслер. Их было два брата: Рудольф и Адольф. Адольф основал Адидас, а Рудольф — Пуму. И у меня ещё были кроссовки, настоящие. И олимпийка. — Понятно, — усмехается Отражение. — А что для тебя футбол? — Всё, — Пума прижимает ладони к сердцу. — Это всё для меня. Он навсегда в моём сердце. Понимаешь? Это когда ты выходишь на поле, то чувствуешь его будто центром Вселенной. А себя… — Богом? — Да хоть бы и так, — Пума дёргает плечом. — Это ощущение… Ровный газон, разметка, команда. Единение. Одно целое. И ты часть этого целого, а от тебя зависит всё. Начало матча, напряжённые моменты, победа… — А если проигрыш? — прищуривается Отражение. — Без разницы, — Пума подаётся ближе к поверхности зеркала. — Нет, обидно конечно. Но это стимул стать ещё лучше, тренироваться больше, чтобы в следующий раз одержать победу. И это всё равно такие эмоции. Это не передать. — И ты чувствуешь себя незаменимым. Необходимым, нужным. Популярным, — продолжает Отражение. — А потом, когда форвард становится неспособным к игре, его — такого незаменимого — с легкостью меняют. А место рядом с его девушкой с такой же лёгкостью занимает полузащитник. Трахает её по-всякому. Использует. И она использует его тоже. И других. Тебя вот, например. В вашем мире всегда так. И никому нет никакого дела до того, что чувствует этот форвард, свержённый со своего пьедестала. — Никому, — вздыхает Пума. — А ты умеешь жёстко врезать. — Я не сказал ничего из того, чего ты сам не знаешь, — пожимает плечами Отражение. — А скажи, что ты предпочтёшь прямо сейчас: футбол или минет от меня. — Что? — Пума от неожиданности чуть ли не подскакивает в своем кресле. — Отсосать тебе предлагаю, что, — усмехается Отражение. — Мальчик взрослый, пора от рук отучать, приучать к язычку. Тем более, к футболу ты пока всё равно не готов. — Ты… ты… — Пума теряется в словах. — Я до сих пор не понимаю, как это всё вообще… — Тсссс, тебе и не нужно понимать. Просто расслабься и получай удовольствие. К тому же, завтра уже настало, тебе положен подарок ко дню рождения. Но чтобы я смог это сделать, тебе нужно прийти ко мне. Ну же, не бойся. Иди ко мне. — Но как? — Пума прикасается ладонями к зеркалу. — Это же… И снова ощущения провала. Его будто затягивает в вязкую, тёплую, вибрирующую бездну. — Вот так, мой мальчик, — слышен шёпот Отражения. — Вот так. Ты получишь шикарный подарок на свой день рождения. Потрясающе шикарный подарок. О таком ты даже мечтать не смел. Но теперь желания исполнятся, исполнятся… *** — Доброе утро, Рудик, — мать заглядывает в комнату сына и с удивлением видит его, стоящим у окна. — Ты… ты стоишь. — Стою, — Рудольф улыбается, повернувшись к матери. Делает ей навстречу несколько шагов. — Как видишь, не только стою, но ещё и хожу. — Боже, это чудо, — она прижимает руки к груди. — Я сейчас же позвоню Виктору, чтобы рассказать. Уверена, он сразу же приедет. Теперь, когда… — она осекается. — Когда его сын перестал быть обузой, почему бы снова не вернуться и не создавать вид счастливой семьи? Ты это хотела сказать? — Ну зачем ты так? — видно, что слова Рудольфа мать задели. — Он просто… — Как? Я не сказал ничего из того, чего ты сама не знала. А он, хм, он просто трус, — усмехается Рудольф. — Но ты, конечно, можешь позвонить ему. Это твоё полное право распоряжаться собственной жизнью так, как тебе того хочется. Что там, гости ожидаются? Вот они удивятся. — Да, да, — мать рада сменившейся теме и быстро кивает головой. — Гости. Ближе к вечеру. Я Антошку отправила к бабушке, чтобы не путался под ногами. Отец не смог сегодня приехать, но он обязательно скоро… — Перестань, не суетись, — Рудольф подходит к зеркалу, упираясь плечом о раму. — И да, я бы хотел попросить кое-что. Ты не могла бы на время уйти из дому? Ну, понимаешь, мы хотели бы сами, своей тусовкой. — Да, да, конечно, — она снова кивает головой. — Без проблем, Рудик. Я и не собиралась с вами сидеть. Просто думала, что ты… если ты… ну… — Я понял, ты иди. Мы тут сами разберёмся. Иди, — он почти вытесняет её из комнаты. Затем снова поворачивается к зеркалу. — Веди себя спокойно, малыш, — протягивает руку вовнутрь, отбрасывая Пуму подальше в его кресло. — Тебя всё равно никто не услышит. И подняться ты не сможешь. Так и останешься сидящим в кресле жалким неудачником. И только я решу — выпустить тебя обратно или нет. А пока ты там понаблюдаешь, я хорошо развлекусь с твоими гостями. Как считаешь, Ларочке понравится, если её разложить на двоих, м? Я думаю, да. Она та ещё шлюшка. Я даже передвину зеркало, чтобы тебе было лучше видно. — Ты не посмеешь, — хрипит Пума, борясь с утягивающей его, оглушающей, залепляющей рот и нос какой-то вязкой ватой. — Не посмеешь. Да кто ты такой вообще. — О, у меня много имён, — он смеётся: злобно, громко, запрокинув голову. — Но сегодня меня будут звать Рудольфом. А ты и не знал, малыш, какие демоны внутри тебя, да? Увидишь. Ты всё увидишь, только дождёмся вечера. *** — А вот и наши гости, — Отражение разворачивается и идёт ко входу, приглашая Ларку с Пулей в комнату Пумы. — Давайте двигайте сюда, здесь будет удобнее. Лара, шикарно выглядишь, впрочем, как всегда, — он игриво шлепает девчонку по заднице. Та, взвизгнув, отскакивает. Пуля хмурится. — Чего застыли? Не ожидали, что я поднимусь? Чудеса случаются. Ну, иди сюда, моя крошка, — он обхватывает Ларку за талию, усаживая к себе на колени. — Так, Пума, давай проясним, — Пуля поднимается. На его лице играют желваки. — Что прояснять, сладкий? — руки ползут за пазуху Ларке, мнут её грудь, та отбивается, но совладать с силой Отражения не может. — Это моя тёлка. — Была твоей, — Пуля мрачнеет на глазах. — Но теперь всё изменилось. Теперь она со мной. Руки убери или я тебе врежу. — Ошибаешься, красавчик. Форвард вернулся, и его малышка тоже вернулась к нему, да? — его глаза сверкают алым. — И сейчас она мне это докажет, правда, девочка? Тем более, ты же собиралась сделать для меня всё, что угодно. Это ведь было так легко, навешать лапши калеке. А теперь пришло время отвечать за свои слова. — Что ты ему обещала? — Пуля ещё больше мрачнеет. — Ничего, — дёргается Ларка. — Вот врунишка, — смеётся Отражение. — обещала сделать всё, что я захочу. На всё была согласна, чтобы я только спас её драгоценную шкурку. А теперь упрямится. — Но ты же сказал, что всё, что ты хочешь — это чтобы мы пришли на днюху, — Ларка всё ещё пытается вырваться из цепких рук. — Да пусти ты меня. Сергей, сделай что-нибудь. — Не рыпайся, крошка, — острый коготь впивается в тонкую кожу на Ларкиной шее. — Иначе мне придётся сделать тебе больно, — коготь вонзается ещё глубже, из-под него тонкой струйкой стекает кровь, — очень больно. Ларка истошно визжит, Пуля бросается на Отражение, пытаясь отвоевать свою девчонку, но оседает на пол, наткнувшись на большой и длинный кухонный нож, неясно каким образом оказавшийся в руках его противника. — А-а-а-а-а, — пронзительно тонко кричит Ларка, уставившись на расплывающееся под телом Серёги кровавое пятно. — Что ты сделал? Ты убил его, убил. Идиот, ненормальный, сумасшедший, да отпусти ты меня. Рванувшись, она как-то выкручивается, оставляя в когтях рукав от своей блузки. Бежит к двери, поскальзываясь на растекающейся по полу крови, но Отражение нагоняет её и бесцеремонно валит на пол. За ногу тянет в центр комнаты, попутно сдирая шмотки. Ларка пытается ухватиться за мебель, истошно визжит и захлёбывается в рыданиях. — Угомонись, — Отражение кидает её на тело Пули. — Хотел, чтоб ты двоих обслужила, но ты сама виновата. Теперь придётся трахать тебя на ещё тёплом трупе твоего дружка. — Он резко разводит в стороны Ларкины ноги, вклинивая между ними своё колено. Наваливается на неё, стискивая пальцы на её шее. Та извивается, получает по ногам и телу когтями, оставляющими глубокие кровавые борозды. Пума, не в силах больше наблюдать за происходящим и сбивший в кровь все кулаки о крепкую амальгаму, рывком бросает тело на поверхность зеркала, снова стучит кулаками, съезжает вниз — ноги не держат, но продолжает биться. Хрипит и беззвучно кричит, хотя у него самого закладывает уши от крика. Но понимает, что его «не смей, прекрати, немедленно прекрати, я не хочу такого» — снаружи никто не слышит. Он всем телом бьётся о холодную, гладкую, бездушную поверхность, пытаясь вырваться, пытаясь прекратить эту кровавую баню, но зеркало не поддаётся. Снаружи раздаётся хлопок двери, и через время в комнату вваливается Антон. — Вы чего тут орёте?.. — осекается, замирает. — Ты кто? — смотрит на Отражение, а после его взгляд падает на зеркало, и он меняется в лице. Пума, понимая, что брат видит его, бросается на поверхность ещё сильнее. — Малой, ударь по зеркалу снаружи, слышишь? — кричит Пума. — Разбей к ебеням это блядское зеркало, выпусти меня. Надо остановить это всё. Антон, выйдя из оцепенения, оглядывается вокруг себя, берет табурет и изо всей силы грохает по поверхности зеркала. Его засыпает осколками, Пума выпадает наружу, бросается на своё отражение, пытаясь оттащить его от Ларки. Та уже не подаёт признаков жизни, её лицо посиневшее, шея вывернута под неестественным углом, а из уголка приоткрытого рта стекает кровь. — Что ты сделал? Что ты, сука, мать твою, сделал? Зачем? Зачем, идиот, — орёт Пума, толкая Отражение в сторону провала разбитого зеркала. — Сгинь, урод. Исчезни. Ненавижу тебя. — Не сделал ничего из того, чего бы ты сам не хотел сделать, — ухмыляется тот и вонзает нож в солнечное сплетение Пумы. Свет меркнет в одно мгновение, как будто замкнуло проводку и лампочка, перегорев, брызнула в стороны осколками. *** — Он свернул шею девчонке и зарезал её парня, — один полицейский, снимая перчатки, говорит второму. — Девчонка тоже вся изрезана. Насчёт изнасилования эксперты заключение дадут позже. Затем он воткнул нож и в себя. Ещё жив, но шансы мизерные. Там ещё меньший брат его был, но мальцу каким-то образом удалось избежать такой незавидной участи. Или мать помешала. — Малой только перепуганный? Не пострадал? Врач его осматривал? — спрашивает второй. — Да, целёхонек. Повезло. На удивление спокоен, но может так шок проявляется? Мать точно в шоке. Но поговорить нужно, прямо сейчас. И не пускай их в комнату, там как на скотобойне. Лучше вообще пока опечатать. Эксперты отработали, но мало ли. — Понял, — второй полицейский идёт по дорожке к дому, направляясь к стоящей у двора женщине. — Я не знаю, как всё это произошло, — бормочет Ева Келлер, крепко держа за руку младшего сына, с ног до головы перепачканного кровью. — Я не знаю. Они хотели отметить день рождения Рудольфа сами. Я ушла. Затем вернулась за Антоном. Он сбежал от бабушки. И увидела… увидела… — она заговаривается, её голос срывается. — Спокойно, гражданка, разберёмся, — опер открывает калитку. — Скажите, у вашего старшего сына раньше были припадки? Какой-то психоз? Он же инвалид у вас? Есть его медицинская карта? Вы замечали за ним странности в последнее время? — Я не знаю, не знаю, — бормочет Ева, раскачиваясь. — Всё было хорошо. Он был, конечно, несносным, грубым, невнимательным, но не психозы. И он… он же не может ходить. Как он мог это сделать? Я не могу поверить, что это он… — Разберемся, но пока выходит, что больше некому. Если он выживет, послушаем, что ещё он нам расскажет, — опер пожимает плечами. — Пройдемте в дом, нужно составить протокол. — Мне не надо ехать с ними? — Ева кивает вослед уезжающей скорой. — Не нужно, там пока без вас разберутся. Вам лучше остаться сейчас дома со вторым ребенком. И у нас есть к вам несколько вопросов. — Он не выживет. — Что? — Ева поворачивается к Антону, который только что произнёс эти слова. — Ты что говоришь, сынок? — Поверь мне, ему лучше не выживать, — Антон в упор смотрит на мать, а в его глазах мелькают алые блики. Закатное солнце, стекая по крыше, окрашивает почти в такой же цвет кирпичную кладку их дома.