Better late than never

***

Мидория Инко любила своего сына. Время, которое она проводила с ним, было для неё по-настоящему волшебным. И дело даже не в том, что они жили лишь вдвоём; она могла спрятаться от всего за общением с ним. В первую очередь, от самой себя. Когда она укладывала его спать, шла к себе и прикрывала дверь, её охватывал ужас, причину которого она так и не смогла найти, даже после нескольких лет. Когда Изуку был в детском саду, а она спешила на работу, чувство, что все нереально, словно она наблюдает какую-то ТВ передачу с плохим сигналом, поглощало. И весь последующий день проходил как в тумане. Может, поэтому она и не получала повышения: у неё всегда все валилось из рук. Но забирая сына и приходя домой, мир начинал играть новыми красками. Они вместе болтали, ужинали, он постоянно изображал героя, сокровенно мечтая в будущем стать одним из них, а потом они вместе шли спать. И на следующий день все поновой. Подходя к зеркалу, она могла невольно скривится. Не потому что она была не красивой — нет, она довольно привлекательна и у неё нет проблем с внешностью, разве что, из-за течения времени и обстоятельств, она начинала потихоньку пополнеть, но её это особо не заботило — её отталкивала её слабость, которая отражалась в ее позе, движениях и глазах, и это она больше всего в себе не любила. Даже если бы её спросили, она бы солгала, сказав, что любит себя. Она была слабой. И это неотъемлемый факт. Факт, который был всегда ей очевиден, и она даже не пыталась его скрыть. Она слаба физически, эмоционально. Даже ее причуда не была чем-то, чем можно гордится (она прекрасно знала, что можно развить, усовершенствовать, но Мидория не уверена, что хотела этого). Её всегда было легко пробить на слезы, и она всегда легко сдавалась. Инко была трусихой. Страх всю жизнь следовал по её следам, как бы сильно она не пыталась бежать от него. И раньше, она могла с этим смирится, закрыть глаза, лишь изредка пытаться бороться. Потому что рядом всегда были люди, что поддерживали её. Но потом все изменилось. Тот единственный, что смог полюбить её такой, какая она есть, ушёл. На другой континент. За тысячу миль от Японии: для неё США было совершенно другой вселенной, недосягаемой и слишком большой для маленькой Инко. Телефонные звонки не могли передать то тепло и близость, которые ей требовались. Когда он уезжал, она почувствовала, как её сердце пропустило удар. На секунду ей безумно стало страшно. Что с ней будет? Как она сможет прожить без него? Тягучие чувство и холод окутал её сознание, а в голову лезли страшные мысли, пока она наблюдала, как грузовик увозит ее мужа. Мысли, словно паутина, окутали её своими противными нитями и сковывали движения. Но все отступило, когда она взглянула на сына. Он был таким маленьким и беззащитным. Его тонкие маленькие ручки тянулись к ней с улыбкой. Она подняла его и обняла, и почувствовала, как бьётся его сердце, ощутила хрупкость его тела, как его тонкие ножки охватывают её за талию, и они вместе проводят взглядом удаляющуюся фигуру грузовика. Теперь они остались одни. Только она и ее малыш. Вместе. В тот же вечер, когда она укладывала его спать и уже собиралась выйти из комнаты, он робко, едва слышно, позвал ее. Мидория обернулась, когда Изуку слегка привстал и спросил: — Другой грузовик тоже когда-нибудь заберет маму? И она застывает. Осознание приходит к ней, выбивая весь дух их ее легких. Слезы начинают жечь глаза. Она глупо смотрит на мальчика перед ней. Мальчика, который только что лишился отца, и думает, что может так же потерять и мать. Изуку был ещё совсем молод. У него ещё даже причуды не было. Ему было всего 3 года, он ещё толком не познал жизнь. Ему столько всего предстояло преодолеть, и ей не хотелось, чтоб потеря отца сказалась на нем. Не тогда, когда Хисаши полагался на нее в том, чтобы с их сыном все было хорошо. Она уверила его, что позаботится о Изуку. Тогда в ней вспыхнул огонь решимости, решимости, которой она не знала раньше, которую ей не хватало всю жизнь. Нет. Она не допустит, чтоб её сын страдал. Она сделает все, чтоб он сча́стливо улыбался, чтобы у него было все хорошо, чтоб он достиг всех своих мечт. Она будет рядом, защищать и поддерживать его во всем. Он был ее единственным оставшимся лучиком света. И он обязательно станет героем. Она клянётся. Но… как так получилось, что сейчас он сидит прямо перед ней, уже подросток, склонив голову так, что его волосы закрывают лицо, а она не знает что сказать? Всё произошло так неожиданно. Мидория Инко сама не поняла, как потеряла сына.

***

Возможно, это случилось, когда врач произнёс совой неоспоримый вердикт: Изуку Мидория был беспричудным ребёнком. И шок от осознавания этого потряс не только самого мальчика — он напоминал ей какую-то куклу, с пустыми глазами — но и саму Мидорию-старшую. Мысль о том, что её сын не сможет исполнить свою маленькую детскую мечту, и, что хуже всего, над ним будут издеваться, была как гром средь ясного неба. Но то, что он спросил ее, смотря с такой надеждой в глазах и мольбой в голосе, когда они уже были дома, заставило ее сломаться. — Мама… Смогу ли я быть героем? Единственное, что она помнила, это то, как она плакала, прижимая его к груди, и чувствуя, как его слезы впитываются в её жакет — но право, её это не волновало, — и она молила, молила прощение, говорила, что ей очень, очень жаль, она оплакивала судьбу своего ребенка, ребенка, которому нет и пяти, но его судьба уже была решена, она плакала, говоря, что не хотела, как она сожалеет, сама не понимая, что совершает ошибку. Возможно, если бы она была умнее, если бы она сразу поняла, что это не те слова, которые следует говорить своему маленькому сыну, все было бы иначе. Но она была глупой трусихой, возомнившей, что может быть сильной для кого-то. Изуку начал отдалятся не сразу. После посещения врача он хоть поубавил свой пыл, но они все так же проводили время вместе, лишь игры, в которые они играли, стали не такими «героическими». Но спустя несколько лет она заметила и другие изменения. Он начал меньше с ней разговаривать. И её это поначалу особо не тревожило, она списала все на начало подросткового возраста, закрыв глаза на то, что до этого он был общителен. Но потом все стало намного хуже… Он её избегал. Это открытие сильно пронзило ее в сердце. Боль, шок, слезы. Она гадала почему, не понимала. Спрашивать было бесполезно — ответа она все равно не получит. Изуку просыпался и сразу же уходил, не завтракая. Он даже не брал заботливо приготовленное бенто, которое она каждый раз оставляла на видном месте, в надежде, что однажды он возьмёт обед с собой. Но этого так и не случилось. Он приходил поздно. Она задавалась вопросом, где он все это время был. И даже когда он приходил к ужину, он не ел, а сразу шёл себе в комнату, бросая пустое «я не голоден». Мысли, что он недоедает мучала ее, но она не могла заставлять его делать то, что он не хочет, даже если ее бездействие вредит ему. Она просто не могла. Чувство вины перед ним с этими мыслями только усиливалось. Она обещала быть хорошей матерью, делать то, что лучше для сына, но… что лучше: заставлять ради его блага или дать свободу? Логика говорила первое, но ее мягкотелое сердце все равно заставляло думать о последнем. И это противоречило всему, заставляя Инко крутится по спирали в чертогах собственного разума. Она так и не смогла принять решение. Не видеть сына для неё стало нормально. И это её пугало. Очень пугало. Как она могла спокойно к этому относиться? Нет-нет, она переживала за него, но с ужасом осознала, что привыкла к его отсутствию, привыкла ужинать в одиночестве, привыкла выкидывать испорченный бенто, привыкла к тишине. Она терзалась. Лишь одна мысль крутилась в голове: да, он не был рядом с ней, но он хотя бы был жив и здоров. Это совсем немного её успокаивало.

***

Когда он в первый раз не пришёл домой после полуночи, она испугалась. Ужасные мысли лезли в голову и сцены из дешёвых ужастиках о психопатах-маньяках, где жертву разрывают в клочья в каком-то грязном и тёмном переулке, отчётливо прорисовывались в её сознании. Изуку был легкой мишенью: он не обладал ни большой физической силой или ловкостью, ни причудой. Она уже тянулась к телефону, чтобы позвонить в полицию (на ее звонки он перестал отвечать), как он вернулся. Когда Инко взглянула на него, её сердце замерло. Он был весь в грязи, царапинах и синяках, а из носа и губы текла бордовая кровь. В тот момент, она не знала что делать. Но Изуку, не колеблясь, тихо извинился, что так поздно, прошел мимо нее и ушёл к себе в комнату, запирая дверь. Раньше он ее не запирал. Его голос вывел её из оцепенения. Как давно она не слышала его? Она не знает. Но она с ужасом для себя отметила, что он был слегка грубым и сиплым. Ему уже скоро 14, а его голос уже начал надламываться. И она это пропустила. Ужасная мать. Неужели его травят? Бьют? Это из-за того что он беспричудный? Это все из-за неё? Боже, она такая отвратительная мать. Ноги подкосились и она медленно осела на пол. Из глаз капли крупные слезы, а дыхание перехватило. Она зажала рот рукой, подавляя истошный крик, который намеривался вырваться из ее горла, царапая гортань. Что же ей делать? Кто причиняет вред её ребёнку? Почему он молчит? Она чувствует как противный ком застрял в горле. Протяжные всхлипы эхом отдавались в прихожей. Боже, она такая жалкая. Она не сдержала обещание.

***

Чтобы подготовиться к разговору с сыном ей потребовалось неделя. Чтобы решится на этот разговор понадобилось ещё больше. Мидория прокручивала множество вариантов того, как начать диалог, и каждый раз ей что-то не нравилось. Кто же знал, что поговорить с сыном будет так трудно. Но в конце концов, она просто составила план, которому она могла следовать, чтобы не запнуться о собственные мысли, как часто бывает. (Спойлер: план ей не понадобился). Почему-то, стоя у двери в его комнату, ощущалась зловещая аура. Она сглотнула, прежде чем три раза легонько ударить по двери. По ту сторону послышалось торопливые движения, звук щеколды, а потом дверь открылась и в проёме показалась голова веснушчатого паренька. Инко вздохнула и заговорила: — Изуку, могу ли я войти? — она не хочет врывается в его комнату и грубо начать расспрашивать. Он несколько секунд тупо смотрел на неё замученым взглядом, прежде чем ответил: — К-конечно, м-мам… — он сглатывает, отходит и пропускает её внутрь. Она благодарит всех Богов, глубоко вздыхает и перешагивает порог, неловко дергая себя за рукав. Что ж, обратного пути нет. В его комнате темно. Слишком темно, если бы ее спросили. Сейчас вечер, так что она не должна удивляться этому, но ирония в том, что единственным источником света является фонарные столбы на противоположной стороне улицы, свет которых, едва дотягивался до их этажа. Она лишь мальком замечает небольшой беспорядок и отсутствие плакатов, решив вместо этого сосредоточить все свое внимание на Изуку. — Я не хотела врываться так внезапно, но, Изу, я слишком долго пускала все на самотёк, так больше продолжатся не может! — В ее глазах невольно наворачиваются слезы. — Прошу, скажи, над тобой издеваются? Ты страдаешь? — О-о чем ты? Я в порядке! — заикаясь, Изуку отводит взгляд, явно вря. — Изуку! Пожалуйста! — Она не кричит, но ей очень хочется. Не от злости. Ей больно. Ей так больно, что она подвела сына и теперь не знает, как ему помочь. В ее отчаянной мольбе слышатся хриплые нотки, от которых Изуку вздрагивает. Это не ускользает от ее взгляда и она виновато прижимает пальцы ко рту. — Мне так жаль, я не хотела тебя пугать. Я просто так сильно беспокоюсь о тебе, Изуку. Ты… ты перестал разговаривать со мной и я… я просто хочу хоть с чем нибудь помочь. Но ты упустила свой шанс давным давно. От этих мыслей она кривится, но все равно смотрит водянистым взглядом на сына. — Я… меня действительно задирают… — Инко вдыхает и не может выдохнуть обратно, ее сердце разрывается — НО! Все в порядке! Я не злюсь на них! — О, ее мальчик всегда был такой доброй душой. Она знала, что это великолепно, прекрасное и главное качество для героя, она не могла гордится им больше за это, но иногда он слишком добр для своего же блага. — Изуку, дело не в том, злишься ты на них или нет, они делают тебе больно… Это… Это не правильно… Ты не должен терпеть подобное, — Ей хотелось добавить, что из-за нее, но она лишь поджала губы, отводя взгляд. Он не отвечает, а она лишь виновато смотрела в пол. Весь ее план рухнул, неловкость и вина разрушили ее решимость. — Мне действительно жаль, но я не хочу, чтобы потом из-за меня у них были проблемы… Да и не то, что бы учителя выслушали бы меня… Инко это не понравилось, ее брови сошлись на переносице, пока Изуку начал бормотать оправдание. Школа, в которую ходил ее сын, действительно не была известна своей репутацией и учителями. Но она была самой близкой к их дому, для школы в другой префектуре уходило бы слишком много денег. Они не были бедны, но и разбрасываться деньгами себе не позволяли. Ее зарплаты вполне хватало на них двоих, а с присланных денег от ее мужа она могла купить себе и Изуку новых вещей. Конечно, она могла бы отказаться от некоторых продуктов в угоду денег на проезд для Изуку, но согласен ли он… — Изуку, — она оторвала его от бормотания, — ты не думал о смене школы…? — ЧТО?! Нет! Я-я имею в-виду, — он запаниковал, тряся головой, — зачем? Мне осталось учится немного! Всего где-то год! — Ты уверен? Изуку, это нормально переводится… Мы могли бы подобрать тебе школу получше, с более хорошими педагогами… — Последние слова она шепчет. — Да! Я уверен! Она вздыхает. — Я-я не могу заставлять тебя, но пожалуйста, пообещай, что если все станет еще хуже, ты подумаешь об этом получше. И скажешь мне. Взгляд Изуку мрачнеет, а руки слегка сжимаются, но он кивает. — Да, я обещаю. Инко не знает, может ли она верить его словам, но решает все же сделать это. В ней все еще горит огонь надежды. — И Изуку, я всегда готова тебя выслушать, я здесь для тебя, меня волнует твое самочувствие. Ее сын еще больше опускает взгляд, его губы дергаются, желая что-то сказать, но он не произносит ни слова. Лишь секундой позже он снова смотрит на нее, улыбается и говорит: — Я обязательно воспользуюсь этой возможностью позже. Инко смотрит на сына, не веря своим глазам. Он улыбается. Он улыбается ей. В ее груди расцветает теплый букет счастья. Инко так давно не видела его улыбки, она кажется такой яркой. У нее слезятся глаза еще больше и она плачет. Ее сын обеспокоено восклицает, пока она трет глаза. — Иизукууу, я так тебя люблю! — и она обнимает его, преисполненная радостью. От нее ускользает то, как Изуку виновато отводит взгляд, сводит брови и похлопывает ее, практически не прикасаясь к одежде. Ее не волнует, что она спросила не все, что хотела, что у нее все еще много беспокойства, но прямо сейчас это не важно. Она наконец-то поговорила с сыном, он улыбнулся ей и они обнимаются! Для нее это самый лучший день за последнее время. И она надеется, что таких дней будет больше.

***

И ее надежды были не напрасны. Инко не могла чувствовать себя более счастливой. Казалось, что все наконец налаживается. Изуку начал с ней снова разговаривать! Они наконец-то ужинали вместе, он начал приходить раньше и улыбаться. Инко казалось, что она попала в рай. Спустя пару недель после разговора, в один из выходных, которые она планировала провести дома, занимаясь своим маленьким хобби — вязанием (это было неожиданно успокаивающе, когда она приноровилась, и ей нравилось носить вещи, которые были сделаны ей самой), Изуку внезапно предложил прогуляться. Сначала она не поверила своим ушам. Она застыла перед сыном, когда он смущенно отвел взгляд, теребя край футболки. Потом внезапно из ее глаз полились слезы, и Изуку, заметив это, запаниковал. — А-а, м-мам? Я же просто предложил погулять! — Изуку отступил на шаг, его лицо выражало беспокойство. Инко быстро вытерла слезы и улыбнулась, стараясь взять себя в руки. — Прости, Изуку. Просто… Я так рада, что ты снова хочешь проводить со мной время. Мы так давно этого не делали… Изуку слегка покраснел, но его взгляд, как ей показалось, потеплел. — Ну… Я подумал, что нам действительно стоит больше общаться. И… Может быть, я был немного груб с тобой последнее время. Инко покачала головой, но улыбнулась сыну. Они вышли из дома, и впервые за долгое время она почувствовала, как тяжесть, давившая на её плечи, начала исчезать. Они медленно шли по улице, обсуждая всё подряд — от школьных дел Изуку до её любимых вязальных узоров. Она парила. Как давно она не чувствовала этого? Как давно они так беззаботно болтали? Она так много нового узнала о своем сыне! Она, конечно, знала его лучше всех, но были мелочи, которые за время его взросления поменялись. Она была счастлива снова глубже узнать его. Это возвращало ее в те времена, когда он был еще совсем маленьким и без умолку говорил всё, что приходило в его крошечный мозг: то, как ему нравится кацудон, как он восхищается Всемогущим, как мечтает быть таким же сильным. Это было не то же самое, но это нормально. Даже если это были такие мелочи, как любимый цвет (раньше он любил красный, желтый и синий, то теперь он предпочитает темно-зеленый и черный), она была рада узнать это. Это был прогресс. Она готова идти маленькими шагами, лишь бы эта безмятежность окутывала ее дольше.

***

Как это часто бывает, счастье длиться не долго. Для нее этот срок был ровно в три недели и четыре дня. В один солнечный день четверга Мидория Изуку пропал. Это был обычный день. Самый обычный, к которым она привыкла за эти дни. Утром она проснулась, приняла холодный душ и приступила к завтраку. А потом злосчастный стук в дверь — и ее мир рухнул. Спустя шесть месяцев его объявили мертвым. Она была в отчаяние. Мертв. Она не верила в это. Не могла. Отказывалась. Он не мог быть мертвым. Ее драгоценный сын. Дни тянулись медленно, словно густой мёд, капающий с ложки. Каждый рассвет приносил с собой боль, которая, казалось, становилась только острее. Она не могла есть, не могла спать, не могла думать ни о чём другом, кроме как о нём. Она очахла. Ее любимый розовый свитер, который она саморучно связала, стал ей слишком велик, лицо покрыла усталость: темные круги лежали под глазами, а губы потрескались и слегка кровоточили от того, как сильно она их кусала. Кажется, всё ее желание жить ушло вместе с ее сыном. На этот раз навсегда.

***

Когда она увидела лицо Изуку на экране телевизора, где он стоит на какой-то горе и смотрит прямо в объектив, в новостях, говорящих о том, что ее сын разыскивается, часть ее ушла под землю. Живой. Это было первой ее мыслью, которая взбудоражила нутро. Она трепетала, прислоняясь к экрану, пытаясь разглядеть изображение внимательнее. Она замечает тусклый взгляд, еще более крупные синяки под глазами, словно он не спал несколько дней, более темные, грязные волосы, небольшие шрамы на щеках и руках, а на них… ох… кровь… Она быстро осекается. Большое и яркое слово светилось под его фотографией, сделанной непонятно в каких обстоятельствах, но явно не в студийных. «Разыскивается» Разыскивается? Разыскивается. Разыскивается… Означает ли это, что… Изуку — преступник? Злодей? Это звучало абсурдно даже для самого страшного кошмара. «Изуку» и «злодей» просто не могли быть в одном предложении, они не могли стоять рядом, они были антонимами, вещами, которые были на разных чашах весов. Это какая-то ошибка. Ошибка. Разыскивается. Это не могло быть реальным. Разыскивается. Вдох. Но это реально. Разыскивается. Ее мальчик…он…ушел… Вдох. Ее сын ушел, притворился мертвым, чтобы стать… злодеем? Разыскивается. У нее звенит в ушах. Ей трудно дышать. Её разум затуманивается. Она больше не слышит, что говорят в новостях. Нет… Нет. Нет! Лож… Лож. Лож! Он не мог… она не могла настолько ошибиться. Слезы уже давно стекают на пол, когда Инко сворачивается в клубок рядом с телевизором. Она не чувствует, как ее ногти вцепляются в плечо с силой, так, что даже через ткань на коже остаются рубцы-полумесяцы, она не чувствует боли в ногах, когда неудобно садится на колени, так, что ее вес придавливает их к полу, отрезая путь крови к ногам, заставляя их онеметь. Все что она ощущает — жгучую боль в груди, невероятное чувство вины и пустоту в голове. Эй больно. Её разум отказывается работать. Она плачет и ей хочется кричать от этого всего. Так, так сильно хочется… И она кричит.

***

Когда к ней вламываются в квартиру после многочисленных стуков, она ни как не реагирует. У нее не осталось сил. Прямо сейчас она представляет жалкое зрелище в глазах тех, кто ворвался к ней. Она даже не знала, как долго она так просидела, плача перед телевизором. Но ей так все равно. Она устала, а боль не утихала. Она выплакала слишком много, чувствуя жажду и онемение в конечностях, но она была не в силах встать. Инко смотрела безжизненным взглядом в потолок гостиной в окружении полицейских и нескольких героев. Они что то говорили, но она не понимала, что именно. Да она даже не пыталась слушать. Весь ее мир не только рухнул, но и потерял всякий цвет. Кажется, ей было даже не так плохо, когда ей сообщили, что Изуку мертв. Но сейчас все в разы хуже. Где-то на подкорках сознания она думает, что лучше бы она все еще считала, что он мертв. Это лучше, чем узнать, что твой сын злодей, как бы ужасно это не звучало. От этих мыслей ей снова захотелось плакать, но жидкости в организме не осталось. Внезапно, к ее губам приложили что-то холодное, а потом в ее рот полилась живительная жидкость. От внезапности она испугалась и подавилась. Кто-то сразу же убрал стакан и похлопал ее по спине, чтобы она могла отдышатся, а когда она перестала кашлять, стакан снова был у ее рта с хриплым «пей». Она не стала спорить и осушила стакан в течении нескольких секунд, жадно желая еще. Но она поставила стакан рядом на пол и взглянула на того, кто ей помог. Перед Инко стоял усталый мужчина с растрепанными угольными волосами и напряженными глазами. — К-кто вы? Он устало потер глаза, проводя рукой по лицу, что-то бурча себе под нос. Через мгновение он представился: — Вы можете называть меня Сотриголова, я герой, хотя это сейчас не важно. Вы, как мне доложили, Мидория Инко? Мы здесь по поводу вашего сына, мы стучали, но вы не открывали, так что мы были вынуждены вскрыть дверь. Здесь слышали крики, — он говорил монотонно и сонно. — Это были вы? — Она сонно кивает, — Нам нужно вас допросит о том, что вам известно, вы способны встать? Она попыталась привстать, но тут же рухнула обратно, обессиленная. Сотриголова вздохнул, и помог ей подняться. В других обстоятельствах, она бы засмущалась, но сейчас ей было все равно, у нее не осталось сил на подобные эмоции. Он помог ей дойти до кухонного стола и усадил там, прежде чем уйти без объяснений и указаний. Но она не нуждалась в них, не похоже что они верили, что она может сбежать или у нее есть какие-то другие намерения. Что ж, они были правы. Герой вернулся быстро, рядом с ним был другой мужчина, одетый в пальто, который представился, как детектив Цукаучи. Разговор - точнее допрос - был странным. Инко до этого никогда не допрашивали, но она была уверенна, что обычно задают другие вопросы. Хотя на тот момент ей было все равно. Она просто съеживаться на своем месте. Они проговорили около часа, когда Цукаучи решил закончить. — Хорошо, благодарю вас за сотрудничество, Мидория-сан, при любых новостях мы свяжемся с вами. — Она ни как не реагирует, лишь съеживается сильнее. Она так устала.

***

Она ожидала, что у неё будет время. Пару дней изоляции от всего мира — это то, о чем она мечтала. Но насмешливые гудки телефона от недавно созданного контакта сообщили ей, что этому не бывать. Она не ожидала, что им удастся схватить Изуку так скоро. Прошло не больше суток, как они сказали, что свяжутся с ней при любых новостях о нём. Ей хотелось засмеяться в истереке, когда у нее попросили прощения, что это заняло столько времени, потому что это было слишком быстро для Инко. Она была в той же одежде, когда за ней заехал Сотриголова. На ее лице все еще были дорожки от слёз. Она устало смотрела на размывающийся пейзаж за окном машины, когда ей объясняли причины и нюансы. Ее вызвали, чтобы она поговорила с Изуку. Как глупо. Как будто это что-то изменит… Она вышла из машины и посмотрела на большое здание перед собой. Оно возвышалось над ней, серое и грозное. Словно грозовые тучи, не обещающие ничего хорошего. Словно, вся ее жизнь, тусклая и унылая. Ее проводят через множества комнат, ей приходится пройти различные проверки безопасности ради всего этого. Но ради чего именно? Ради сына, который ее ненавидит? Она ничего не сможет изменить… Есть ли у нее хоть малейший шанс? Она не знала, сколько точно прошло времени, все слилось в единую кашу: звуки, цвета, голоса. Но когда, по ощущениям, прошло больше часа, ее наконец-то остановили перед большой железной дверью. — Проходите. — Сказал герой рядом с ней и она подчинилась. В помещении было тускло и единственное, что бросалось в глаза — большое стекло во всю стену и дверь рядом. За стеклом она увидела его. Изуку… — Мидория-сан, спасибо, что пришли. Мы не знакомы, но вы можете звать меня Тошинори. Она вздрагивает и приводит взгляд туда, откуда донесся голос. Перед ней стоял сгорбившийся, очень худой мужчина, с впадинами вместо глаз, которого она сразу не заметила. Он выглядел уставшим. Инко задалась вопросом, выглядит ли она так же со стороны или еще хуже. — Приятно познакомится, Тошинори-сан, — она начала неуверенна. — я… при всем моем уважении, но даже после объяснений я не понимаю, что вы от меня хотите… Он смотрел на нее с секунду, а потом вдохнул. — Вам не стоит беспокоится. Мы бы просто хотели, чтобы вы с ним поговорили. Мы будем наблюдать за его поведением и реакциями, камеры будут фиксировать все его движения. В большинстве своем это наблюдение за тем, как он реагирует на самого близкого человека. Наблюдением за его вменяемостью. Это нужно для дальнейшего расследования. Она уже знала все это. Но все равно у нее все сжалось внутри. — В этом то и проблема, я не… я не думаю, что я та, кто вам нужен… пусть даже я его мать… но мы не близки и… не думаю, что я что-то для него значу… Тошинори посмотрел на нее и слабо улыбнулся, так будто он знает то, чего не знает она. — Тогда поговорите с ним как мать. Пусть даже то, что вы сказали правда. Но вы его родили и вырастили. По всем законам, вы имеете право знать. Сделайте это для себя. Инко одолевали сомнения. Но она хотела. Но она не готова. Но она боялась. Боялась услышать правду. Что ему все равно на нее, что он считает ее бесполезной, что он ненавидит ее. Ведь это она его воспитывала. Это она не сумела отгородить его от боли. От издевательство. Она не смогла позволить его мечте сбыться. Она не поверила в него. Это она во всем виновата… Со всеми этими мыслями, Инко не заметила, как ее подтолкнули сзади и провели за дверь, туда, где сидел ее сын, как ее посадили за стол, напротив него. И вот теперь, перед ней сидел её сын, пряча взгляд за кудрявыми волосами, а она даже не знала, что сказать. Она была абсолютно точно не готова. Инко видит, что Изуку поднял взгляд, в его глазах стояли непролитые слезы, он поджимал губы и слегка хмурился. Это разбило ее сердце. Она не готова. Ей нужно было время. Но его не было. И Инко знала, что ей нужно начать. Она набирает полную грудь воздуха. — Изуку, — Инко говорит тихо на выдохе, нежно, осознавая, как приятно снова произнести его имя в качестве обращения, а не болезненного воспоминания. — Я так давно тебя не видела, — она чувствует гордость от того, что ее голос не дрогнул. — Как дела? — Прекрасное начало диалога, Инко, так держать. Она видит, как он еще больше хмурит брови и снова опускает голову. Пожалуйста, не ненавидь меня. Проходит неловкая минута в тишине, только стук часов раздавался в тусклой комнате. Они оба молчат, не смея даже взглянуть друг на друга. Они сидят в тишине еще пять минут, и наконец, Инко не выдерживает напряжения. Она еще раз вздыхает. — Знаешь, я всегда знала, что потерплю неудачу. Так было всегда - это всегда случается со мной. — Она теребит свои пальцы, продолжая, — Когда ты был еще совсем крошечным, в тот день когда твой отец уехал, — Изуку вздрагивает при упоминании отца, а она лишь поджимает губы, — ты был тогда еще совсем маленьким… таким маленьким, в таком большом жестоком мире… Ты спросил, заберет ли грузовик и меня когда-нибудь, — она смеяться на этом моменте, но в уголках ее глаз наворачиваются слезы, — ты действительно тогда думал, что я оставлю тебя, как сделал это Хисаши, хах… Именно тогда я дала себе клятву… Но… потом мы узнали, ч-что у тебя не было… причуды… и я… сломалась… — из ее глаз начинают течь слезы, — тогда ты и… спросил меня… «Мама… Смогу ли я быть героем?» — Помнишь, как ты сделал это в тот день? — он отводит взгляд, а Инко просто грустно улыбается, — Ты так смотрел на меня… словно на последний лучик надежды… ты ждал, а я расплакалась из-за вины перед тобой. Я думала о себе, говоря, что виновата, не понимая, как звучат эти слова для тебя. — она смеется, плача, — Я поступила… не как подобает матери. Я молила простить меня, я винила себя… и я все еще это делаю, но теперь я поняла свою ошибку, которую совершила тогда… — она встает на дрожащие ноги и подходит к сыну. Она совершенно не знает, этого ли добивались от нее, но ей все равно. Главное — ее сын. — Изуку, однажды я поклялась. Я клалась, что сделаю все, чтобы ты был счастлив, — Инко кладет свои руки на его раскрасневшиеся щеки и смотрит в его блестящие глаза, проводя пальцем прямо под ними, очерчивая его синяки под глазами, — я клялась оберегать тебя, я клялась, что буду поддерживать тебя во всем, и я старалась, действительно старалась это делать… — Она прикладывает свой лоб к его лбу. — Единственное, что я забыла — это показать свою веру… — Мидория обнимает дрожащего сына. — Изуку, т-ты можешь быть героем, я люблю и верю в тебя, — шепчет она с небывалой уверенностью. Внезапно Изуку с писком вцепляется в нее и из его глаз наконец-то начинают литься слезы. Простых слез не достаточно, чтобы зачеркнуть все, что Изуку натворил, чтобы искупить его грехи, этого недостаточно, чтобы они исцелились от нанесенных друг другу травм, оба это хорошо осознают. Но у Изуку снова появилась давно потерянная надежда, и, он думает, что, возможно, у него все еще есть шанс. И он готов ухватится за него. Лучше поздно, чем никогда. Ведь Мидория Изуку любил свою маму.

***