Огонь и я

Пока Черный Рыцарь копает очередную из траншей, подготавливая засаду (для кого – дело ясное), какая-то из металлических заплаток на его доспехе (в гроб краше кладут, кому как не смерти об этом знать?) отходит с тихо журчащим звоном, заставляющим приостановить работу. В яму упали блестящий винтик и что-то мягко-квадратное. Первое поднимается и вставляется куда надо, вкручивается с расчётом, чтобы продержалось ещё хотя бы полдня, ну а второе начисто игнорируется. Лопата входит в подсохшую после недолгого дождя землю, будто в масло, и поверх предмета ложится слой комьев. - Ты не поднял, - говорит Рыцарь-Призрак. Чёрный умеет слышать любые шаги, но никак не привыкнет, что к нему могут ещё и подлететь. Так бесшумно... Коротко вздрагивает - опять же, выдаёт звон, иначе, может, и не было бы заметно. Потом, конечно, понимает, кто рядом с ним, и заметно расслабляется, точнее, предпочитает не замечать. Призрак в служении Чародейки так лишён рвения, как только может, ведь и терять ему нечего; стало быть, нападения можно не ждать, разве только словесного. - Сейчас эта вещь, чем бы она ни была, окажется навсегда погребена. - Туда ей и дорога, - Чёрный Рыцарь рычит, но разве что от напряжения. Вчерашние раны ещё не зажили, да и вообще, жизнь не кажется мёдом, когда выступаешь против всего мира. Рыцарю-Призраку это в общих чертах известно - как и то, что ненужные вещи при этом в доспехах не носят, они и без того достаточно тяжёлые. Приходится метнуться в яму и слегка замарать руки - странное чувство это, когда твои кости в земле, хотя бы частично, а ты при этом бодр как никогда. Чёрный вздыхает и глаза наверняка закатывает, но за шлемом не видно. Призрак с интересом рассматривает колоду карт на своей костлявой ладони. А что такого? Завязки у мешочка держались на честном слове, вот сомнительная ценность едва и не раскатилась - видны потёртые картинки, с которых кое-где слезла краска. Когда-то - совсем недавно - в умелых руках они почти оживали, эти глупые куски бумаги, а теперь, вот, похоронены заживо, как и связанная с ними игра. - Хочешь сразиться? - Нет, - говорит Чёрный Рыцарь, но это неосмысленное "нет". Он, упрямец, ни на что не соглашается, а думает уже потом, поэтому и слушать его нет смысла - пора, расположившись в тени на траве, призвать пару духов с доской и колодой. Пусть Король и приказал уничтожить все карты, не думал же он, в самом деле, что это поручение возможно исполнить? Тем более, орудия для игры в схватку и гибнут почти по-настоящему, столькие по ним скорбят - почему бы им после сожжения, скажем, не оказаться во владениях смерти? Тут они и есть. Всевозможные; Чёрный Рыцарь, уже выбравшийся из своей ямы и отряхнувший, насколько смог, приставучую пыль и грязь, так поворачивается, будто смотрит почти с завистью. Со слишком выразительной мимикой шлем не спасает от гибельной очевидности всех порывов; что ж, Призрака это искренне забавляет. Он расставляет драгоценности по доске и располагается рядом, тщательно укрывшись плащом в глупом стеснении. Пусть скелеты тоже играют в схватку - и весьма живо, к тому же; этот конкретный ещё слишком хорошо помнит, как дышать, чтобы собственные кости его не смущали. С каждым днём всё отчётливее. Особенно если вдруг прихватывает тем, чего быть не может. Игрок из Рыцаря-Призрака посредственный - у его подчинённых и единственных соперников в схватке после смерти мозги закостенели, а может, они и при жизни не умнее были. Ему самому разложение тоже не идёт на пользу - зато Чёрный в игре по-настоящему хорош. Не первый в королевстве, конечно, но в десятку определённо входит. Даже после долгого отсутствия практики выигрывает шутя - и, чин по чину, тянется за одной из добытых в бою карт. Призрак испытывает закономерную обиду - не жалко, конечно, здесь таких ещё десятки, если не сотни; но где-то внутри - вот она, истинная проблема! - вдруг просыпается Донован с вечно жадными руками и голодными глазами. Ему не хочется уступать. Он никогда не умел проигрывать с честью. - Никогда не видел жульничающую смерть, - неуверенно отмечает Чёрный после двух непростых партий вничью. Призрак улыбается, забыв, что под маской не видно и что он не делал этого если не годами, то месяцами. И осторожно шевелит карты на дне безгранично-широкого (удачно – в пару к костлявым рукам) рукава. Надо же, ещё помнит правила охоты на такую дичь. Он даёт сопернику выиграть пару раз – тот каждый раз берёт из, впрочем, бесконечно богатой колоды что-то хорошее; право слово, это ничто по сравнению с тем, на что бывший (уже) хозяин этих карт нацелился. Он заранее знает, что получит своё, просто сладко (недолго) оттягивает момент, когда сжимает в пальцах уникальную карту Чёрного Рыцаря. Она ещё более потёртая, чем все остальные в его колоде. Можно аккуратно подклеить и повесить на стену - так, кажется, поступают с трофеями? Чёрный, тоже разгорячённый схваткой и возмущённый по-мальчишечьи, практически не всерьёз, неожиданно по-деловому серьёзно вступает: - Ты мухлевал, - да, но доказательств нет. Вот что бывает с рыцарями, которые всегда поступают честно, не задают вопросов и молча умирают за возлюбленную, которая так и так никогда не будет им принадлежать. Эта непонятная злость даже от выигрыша пробирает Донована так, что кости стучат, как будто чьи-то чужие, слишком холодные. Чего он этим добился? Кому что показал? - За что отдашь? - Оставь Чародейку в покое, - несёт такую чушь, будто и вправду шутит, заслуживая этим чужую улыбку, усердное пожатие руки. Какая жалость, что всё не так просто, а любая другая цена только выше – быть мёртвым и без того не дёшево, но быть мёртвым и так по-глупому… в общем, порой обходится так дорого, что скупердяи и трусы вертятся в гробах. Слова подводят и снова обманывают, костенеют в горле. Что с тобой стало, умелый воришка? Разве ты забыл своё ремесло, раз не способен украсть открытое, как рана, сердце?