Не сержусь

К счастью — и, конечно же, совершенно случайно — рядом всегда был кто-нибудь, когда Не Хуайсану была нужна помощь. Когда он споткнулся на вершине лестницы с тысячью ступеней у Башни кои, прекрасный совершенствующийся Лань оказался рядом, чтобы схватить его за руку и благополучно потянуть обратно. Когда он каким-то образом умудрился оказаться посреди свирепых мертвецов и потерять свою саблю, супружеская пара очень способных совершествующихся Яо очень вовремя подоспела к нему на выручку. Когда обычно спокойный конь сбросил его с себя, павлин-Цзинь, а только так он мысленно называл Цзинь Цзысюаня, вытащил его из грязи. Ему, в сущности, повезло с безупречными рефлексами этих совершенствующихся. Их скорость реакции, сильные руки и мимолётное выражение беспокойства, которое возникало во время происшествий… Нет, это безусловно никогда не было преднамеренным. Он мог тщательно продумать в какой кампании окажется, где и когда, — но точный момент, когда что-то шло не так, никак нельзя назвать заранее спланированным. Неуклюжесть стала такой же частью репутации, как и его общая некомпетентность, и щитом, а когда отчаявшиеся ученики ордена Не спросили, когда он стал таким неуклюжим, всё, что мог сделать Не Хуайсан, — это улыбнуться за веером и заверить их, что правда не знает. Как и всегда он искал смерти ради момента прикосновения, он действительно не планировал утонуть в озере в Пристани лотоса. Но кто откажется от такой возможности? Когда дела ордена привели его в Юньмэн он, конечно же, посетил Главу ордена Цзян, хотя когда их встреча только началась, встревоженный ученик прошептал что-то на ухо Цзян Чэну. Что бы там ни было, он вздохнул (хотя как по другому?) и поднялся на ноги. — Глава ордена Не, — сказал он сквозь стиснутые зубы, — похоже, я вынужден просить твоего терпения: дело требует срочности. Если ты готов подождать час или два, то мы сможем продолжить нашу беседу. Несколько слов были особенно отрывистыми: в частности, “вынужден” и “срочности”. Хуайсан, порядком удивлённый, как характерно забеспокоился Цзян Чэн от этого вмешательства, легко согласился. — Конечно, Цзян-сюн. На самом деле, это даже хорошо, что у меня будет немного времени, чтобы насладиться пейзажем, пока я здесь. Не торопись. Я уже оставил своих учеников действовать по своему усмотрению, так что несколько часов без присмотра не сильно навредят Цинхэ. Цзян Чэн уже отвернулся, но Хуайсан всё равно уловил лёгкую насмешку, вызванную этими словами: он предположил, что было довольно иронично слышать подобное от человека, известного как бесполезного и Незнайку, словно его с орденом может что-то произойти, пока его не будет рядом. Его удивило, как сильно эта насмешка задела его. Конечно, он никогда не был особенно близок с Цзян Чэном, как с Вэй Усянем, но каждый раз было всё ещё немного больно видеть, как те, кто когда-то были его друзьями, так легко верили в образ Незнайки. Они вежливо разошлись, пообещав снова встретиться, чтобы решить их дела как можно скорее, а затем Хуайсан наблюдал, как угрюмый Глава ордена едва не выгнал несчастного ученика, принесшего сообщение, из комнаты. Хотя он и остался в одиночестве, но всё равно спрятал смех за веером, когда последовал за ними более неторопливым шагом. Они повернули налево: он задумался на мгновение, а затем, не представляя себе какое-то конкретное место и смутно представляя, что где находится в Пристани лотоса, повернул направо. Восстановительные работы были на редкость качественными, решил он. Даже на взгляд такого художника, как он, не было видно признаков ущерба, нанесённого орденом Вэнь. На самом деле, это место было весьма красивым, а архитектура не такой суровой, как он привык в Цинхэ. Было довольно досадно, что лето здесь, около воды, было действительно таким влажным. Тем не менее, когда он вышел на причал у озера с лотосами, влажность перестала его волновать. Его глаза расширились, стоило ему увидеть усыпанную розовым зелень на мелководье и спокойную воду, а сочная растительность на противоположном берегу идеально подчёркивала это. — Ах, как жаль, — пробормотал он, — что мне придётся побыть здесь какое-то время, пока жду Цзян-сюна. Другие, менее терпеливые люди, могли бы разозлиться из-за промедления, но Не Хуайсан всегда держал нос по ветру и не упустил бы такую возможность впустую ради хандры. Он вытащил из рукава чистый рулон рисовой бумаги, чернильный камень и чернильницу. Кисть уже была под рукой, свисая с пояса в привычном месте — в нём было так много театральности, но он так и не смог избавиться от привычки носить её с собой. Несмотря на жару, время приятно летело. Периодически он откладывал кисть и откидывался назад, лениво обмахиваясь веером и любуясь своей работой, но в основном всё его внимание было поглощено ею. Когда Цзян Чэн нашёл его там, Хуайсан даже не понял, что у него появилась компания, пока тот не наклонился в зону видимости и не прочистил горло. Испуганный вздох Хуайсана был лишённым достоинства, но когда он увидел усмешку Цзян Чэна, то был рад посмеяться над собой. Цзян-сюну нужно больше улыбаться, пока его лицо не забыло, как это делается. — Я не услышал твоего приближения, — сказал он. — Заметно. Он осторожно положил кисть и поднялся на ноги, слегка поморщившись от того, как задеревенело всё тело, и вытянул руки. — Надеюсь, ты разобрался с вашим экстренным случаем? Цзян Чэн фыркнул. — Если не одно, так другое. Я бы сказал, что они не лучше детей, но я не помню, чтобы Цзинь Лин был таким бесполезным, даже когда был маленьким! Наверное, я единственный взрослый в этом месте, кто не совершенно некомпетентен. Его тон, на самом деле, был не настолько суровым, как он бы явно хотел. В нём был намёк на нежность, и Хуайсан вспомнил, как Цзян Чэн всегда так говорил о своём брате, как минимум до того, как вся эта история со Старейшиной Илина… не вышла из-под контроля. Как символично, что он до сих пор так не научился признавать, что способен заботиться о других. — Им повезло иметь такого лидера. Воистину, орден процветает под твоим руководством. Цзян Чэн отвёл взгляд, отметая похвалу как пустую лесть. — Нет, правда, Цзян-сюн, — настаивал Хуайсан, положив руку на локоть Цзян Чэна. — Заметно, как много ты вложил, чтобы возродить свой орден. Это немалое достижение. Твоя семья гордилась бы тобой. Оглядываясь назад, он понимал, что затрагивать семью Цзян Чэна было рискованным ходом. Из тех, кто всё ещё оставался в живых, один был едва ли старше ребёнка и имел свой орден, а второй, ну, о втором вообще лучше не говорить. Хуайсан надеялся, действительно надеялся, что братья помирятся, но размер гордости и боли между братьями Юньмэн был настолько широкой бездной, что её можно было разглядеть даже из Цинхэ. Он ожидал, что его пошлют прочь или что Цзян Чэн умчится в бешенстве, но долгое время они оба пристально смотрели на озеро. — Если ты считаешь, что здесь красиво, то тебе стоит посмотреть на вид с воды, — сказал он, по всей видимости решив, что хвастовство было приятнее, чем воспоминания. Хуайсан спрятал улыбку за веером, подумав: о, а вот и другая эмоция, на которую способен Цзян-сюн, — гордость. — Хорошо, — сказал он вслух. — Давай притворимся на время, что мы не важные, у которых множество вопросов, требующих неотложного решения. Ты должен знать, как управлять одной из лодок — давай возьмём одну. Ты можешь показать мне тот настолько превосходный вид. Нахмурившись, Цзян Чэн хотел возразить, но Хуайсан просто захлопнул веер и прижал его к губам собеседника прежде, чем тот успел сказать хоть слово. — Ну же, гэгэ, — настаивал он. — Разве я не должен увидеть лучшее, что есть в Юньмэне, пока я здесь? Для дополнительного эффекта Хуайсан слегка надулся, глядя на своего угрюмого спутника, и по тому, как тяжело вздохнул Цзян Чэн, могло показаться, словно его попросили о чём-то гораздо худшем, чем небольшая приятная прогулка на лодке. — Прекрасно! Но если орден сгорит до тла в моё отсутствие, я буду винить тебя. Он шагнул прочь, не желая ждать ни минуты, и Хуайсану пришлось поспешно запихнуть свои вещи обратно в рукав и побежать следом. К тому моменту, когда Хуайсан ступил на лодку, швартовой канат был уже наполовину отвязан. На мгновение он чуть не потерял равновесие, не ожидая резкого движения, когда лодка качнулась под его весом, и Цзян Чэну пришлось схватить его за руку, чтобы удержать от падения за борт. — Настолько же неуклюжий, как об этом говорят, — пробормотал он, качая головой. — Разве большинство совершенствующихся обычно не более изящны? Хуайсан подавил дрожь и сосредоточился на том, чтобы чинно сесть на одно из мест. — Обычно, — согласился он. — Но я не большинство совершенствующихся. Цзян Чэн почему-то хмыкнул. — Я передам. Под опытными руками Цзян Чэна, управление лодкой действительно казалось довольно лёгким. Он толчком отодвинул их от причала, свернул верёвку так, чтобы она не мешалась, и толкнул лодку к глубине длинным шестом. Вскоре стало ясно, что он был прав: вид отсюда, с цветами лотоса, обрамляющими причал, был восхитительным. Как только Цзян Чэн убрал шест и сел, подтянув колено и положив подбородок на руку, Не Хуайсан снова достал свой набор для рисования. Их лодку слегка раскачивало течением, и вода приятно плескалась о борта. В жару насекомые жужжали непрерывным хором. Над водой был почти неощутимый ветер, и вскоре они оба почувствовали сонливость. Цзян Чэн, поняв, до него нет дела, наклонился, чтобы стащить веер Хуайсана и откинуться на нос лодки, лениво обмахиваясь. Увидев это, Хуйсан лишь улыбнулся, хотя обычно возразил бы. Это был его любимый веер: лучший из всех, которые он когда-либо расписывал, хотя он продолжал заниматься веерами ради удовольствия. Что-то в этот момент, однако, заставило его почувствовать, что он может довериться Цзян Чэну, тот будет осторожен. Улыбнувшись про себя, он решил добавить Цзян Чэна в картину, в нижний угол: глава Пристани Лотоса в редкий момент свободного времени осматривает свои владения. — Это было любимое место цзе-цзе, — неожиданно сказал Цзян Чэн. Его тон был дерзким, как если бы кто-нибудь смелый высмеивал его за сентиментальность. Это должно было прозвучать пугающе, его голос разбил тишину, но густой воздух, казалось, почти поглотил слова и украл их силу. — Прямо там, где ты сидел. Больше туда никто не ходит. — Оу. Прошу прощения. — Нет, ничего. Это было… Цзян Чэн прервал себя ещё одном вздохом, более тяжёлым, чем предыдущий, но на этот раз полный другими эмоциями. Хуайсан поднял взгляд, но не стал настаивать на ответе. Он заметил, что тишина была лучшим способом побудить человека к продолжению разговора. Люди от природы хотели заполнить тишину словами. Прошло ещё немного времени, отмеченного только мазками кисти на бумаге. — Я не сержусь, — сказал Цзян Чэн. Хуайсан улыбнулся. — Я рад. — Когда я увидел тебя, на секунду я подумал, что вижу её призрака. — Не поднимая головы, Хуайсан из-под ресниц увидел, как сжался кулак Цзян Чэна от мысли, что дух его сестры не упокоился. — Но, конечно же, там просто был ты. — Извини, — снова сказал Хуайсан уже тише. — Что я не могу быть тем, кого ты хочешь там видеть. Это было глупо, но ему было невыносимо думать, что он будет таким разочарованием. Конечно, он не мог сравниться с Яньли — да и кто смог бы в глаза брата, что так боготворил её? — но ведь и он не был так ужасен. — Нет, — ответил Цзян Чэн. — Не стоит. Я… не сержусь. Хуайсан рассмеялся от этого. — Рад слышать, что вселяю в тебя такую апатию! — Эй, ты знаешь, что я имею в виду. — Правильно. И я также не злюсь, видя тебя, — добавил он, ухмыляясь. — Знаешь, Цзян-сюн, ты не такая уж кошмарная компания, когда перестаёшь орать. Цзян Чэн, нахмурившись, наклонился и плеснул ладонью воду в Хуайсана, который закричал и попытался прикрыть рисунок рукавом. — Эй, эй! Ты всё испортишь! Она же почти закончена! Он продолжил укрывать руками бумагу, защищая, пока тот с усмешкой, которая бесспорно была притворной, успокоился и продолжил обмахиваться. Вновь воцарилась тишина, сонная и располагающая, когда Хуайсан нанёс последнюю линию на картину. Осталось только доработать лицо Цзян Чэна в профиль. Больше всего он хотел, чтобы это часть вышла правильной: намёк на хмурость, потому что он всегда немного хмурился, подёргивая эти суровые брови, но с полуприкрытыми глазами и расслабленным ртом Цзян Чэн совсем не выглядел злым. Задумчивым, может быть, но… ну, не сердитым. Настоящая проблема заключалась в том, чтобы сделать черты его лица достаточно красивыми. Цзян Чэн был, если уж честно, несправедливо привлекательным даже в гневе. Возможно, это было из-за скул или из-за того, насколько выразительным мог быть этот широкий рот. Может быть, это было из-за старых воспоминаний о пьяной драке в Гусу и какими сильными уже тогда были эти руки… боже, как же тогда эти мысли сбивали с толку, когда он склонился над Цзян Чэном на кровати, они оба были пьяны и хихикали от вина. Вспоминая это сейчас, он улыбнулся. В то время он не знал, как разобраться с этими чувствами, так что оттолкнул их и лишь изредка позволял себе, на приемлемом расстоянии, тосковать. С годами стало легче игнорировать его маленькую влюбленность, но, возможно, такие дни, как этот, обречены быть… сложными. По крайней мере, живопись позволяла ему сосредоточится так, как никогда не позволяла медитация. Все его мысли и чувства можно было направить в широкие жесты руки, в точном контроле над запястьем и пальцами. Кисть становилась частью его, и он изображал свою тоску на бумаге между цветами лотоса. Наконец, вполне довольный собой, Хуайсан промыл кисть и повесил обратно на пояс. — Вот! Посмотри на мой шедевр, диди, — сказал он, привстав, чтобы передать бумагу человеку, который формально был младше его, хотя всего и на полгода. Цзян Чэн выпрямился, моментально выдернутый из оцепенения уменьшительной формой обращения, и именно тогда Не Хуайсану пришла великолепная идея. Он же уже почти потерял равновесие на этой чёртовой лодке? И после слишком долгого рассматривания неприлично привлекательных черт лица Цзян Чэна, мысль о том, чтобы даже на несколько секунд вновь оказаться в этих сильных руках, была больше, чему он мог сопротивляться. Он подождал ещё мгновение, пока картина не оказалась в безопасности в руках Цзян Чэна, а затем, как будто из-за качки он поскользнулся и ничего из этого не было намеренным, он задохнулся, распахнул глаза и упал за борт лодки. Было начало сезона и вода оказалась холоднее, чем предполагал Не Хуайсан, и от шока у него перехватило дыхание прежде, чем он успел закрыть рот. Его тяжёлая одежда моментально полностью промокла. Её вес потянул его вниз и, глядя на убывающий солнечный свет, он услышал как Цзян Чэн кричит ему. — Очень смешно, гэгэ, — сказал он, и даже сквозь толщу воды был слышен сарказм. Это совсем не смешно, ты, идиот, подумал Хуайсан, понимая, что в кои-то веки просчитался. Разве ты не помнишь, что я не умею плавать? Он всегда предполагал, что, учитывая, сколько усилий он приложил, чтобы избежать судьбы духа клинка и смерти от отклонения ци, он, скорее всего, умрёт, исправляя чью-то ошибку. Его месть Цзинь Гуанъяо должна была положить конец его потребности в уловках и манипуляциях, но оказалось, что мир — и даже та маленькая его часть, находящаяся в его власти, — был полон дряни, которую надо разгребать. Это было не так приятно, как просто заниматься рисованием или поэзией, но он должен признать, что была доля удовольствия в том, чтобы заботится об интересах ордена и его членах. Даже без всякой военного мастерства или совершенствования, о которых стоило бы говорить, он был не настолько бесполезным, как все думали. Это делало ироничным то, что именно такого рода план его сейчас и убивал. Он даже почти рассмеялся, когда пузырьки воздуха поднялись от него, а Цзян Чэн всё ещё не вытащил его в безопасное место. Кто возьмёт на себя управление орденом Не после его смерти? Единственное, что сейчас ранило его больше, чем эта виноватая мысль, было тем, что он так и не выполнил перед смертью свой план мгновения-в-объятиях-Цзян-Чэна. Вода щипала глаза и тянула, и он попытался выплыть, но к тому времени, когда он понял, что облажался, было уже трудно даже вспомнить, где именно находится верх. Его лёгкие горели, и он боролся с этим так долго, как мог, мысленно крича своему телу, что рядом нет ничего, чем можно было бы дышать, но в конце концов он не смог остановить инстинкт выживания от отчаянной попытки. Опустившись на дно озера с привкусом чернил, сохранившемся на языке, Не Хуайсан открыл рот и набрал полный рот воды. Где-то наверху, возможно, ему послышался крик и плеск, и, возможно, тень двинулась в воде к нему. Возможно, рука схватила его, возможно, кто-то притянул его к себе и потащил сквозь толщу воды. Или, возможно, ничего из этого не произошло и было лишь его предсмертными мыслями, последним порывом вдохновения, когда он представлял, что действительно прижимается к груди Цзян Чэна. Он улыбался, когда его тело наконец перестало пытаться дышать озёрной водой, а сердцебиение замерло.