Язык мой — друг мой

Удары Хэ Сюаня яростны и смертоносны. Он осыпает ими перекошенную от природы морду невообразимо уродливого монстра, превращая в крошево его вонючие ядовитые клыки. Тварь измотана неравной битвой уже до предела, её непропорционально длинные конечности из последних сил удерживают на весу горбатое тело, покрытое слизью и клоками шерсти, будто вовсе не ей принадлежащими. Чудище едва ли дотягивает рангом до «свирепого», и уж точно не стоит того, чтобы Чёрный демон чёрных вод марал об него свои руки. Вот только его глаза застилает пелена гнева, и он выплёскивает его в каждом своём движении, каждом выпаде. Убогая тварь наконец падает замертво, издавая протяжный хрип в предсмертной агонии. Хэ Сюань стоит, сверля труп вмиг охладевшим взглядом, но не чувствует и капли удовлетворения. Позади раздаётся резкий выдох, как если бы ещё один такой монстр решил подкрасться к нему со спины. Вот только даже эти ничтожные твари обладают достаточными зачатками интеллекта, чтобы бежать от непревзойдённого без оглядки, стоит им лишь распознать смутное ощущение его пугающей ауры. Так что это может быть лишь один-единственный идиот. Хэ Сюань оборачивается, и недобрый огонёк вновь зажигается в его взгляде, которым он окидывает притаившуюся среди деревьев фигуру. Незваный гость морщится — создаётся впечатление, что его сейчас вырвет, — но словно загипнотизированный продолжает пялиться на нелицеприятную картину, в которую Черновод превратил и без того ущербного монстра. — Что ты здесь делаешь? — выплёвывает он, раздражённо сводя брови к переносице. Ши Цинсюань наконец удостаивает его своим вниманием, и растягивает губы в совершенно легкомысленной улыбочке. — Должен же я был удостовериться в том, что ты расправишься с этим мерзким убожеством? — говорит Ши Цинсюань, словно само собой разумеющееся. Затем добавляет: — Спасибо, что отомстил за меня! Мой герой! И глупо-глупо хихикает. У Хэ Сюаня от этого звука вскоре разовьётся нервный тик, если он не прикончит его обладателя раньше. — Я велел тебе оставаться в постели, — с угрозой в голосе напоминает он. — Ну, мне не спалось, — Ши Цинсюань в ответ беспечно пожимает плечами, возвращая на лицо блаженную улыбку. И только сейчас до Хэ Сюаня доходит. Противоядие. Непревзойдённого, конечно, им не проймёшь, а вот простого смертного... Хэ Сюань испускает протяжный вздох. За что ему все эти мучения? — Идём, — бросает он, проходя мимо, чтобы вернуться к постоялому двору, где должен был сейчас находиться этот несчастный придурок. Но не проходит и пары чжанов, прежде чем замечает, что Ши Цинсюань так и не сдвинулся с места. Хэ Сюань застывает на месте, даже не оборачиваясь. — Почему ты не идёшь? — Я хочу спать, — коротко ноет Ши Цинсюань, и словно в подтверждение своих слов сладко зевает. Хэ Сюань чувствует, как по крупицам рассыпается его самообладание. — Так идём, — с нажимом повторяет он, радуясь, что не видит сейчас лица собеседника. Так соблазн вмазать по нему становится меньше. — Но я хочу спать. Сейчас, — настаивает на своём Ши Цинсюань. И снова ноет: — Такая прекрасная ночь, ты не видишь? Грех не заночевать под открытым небом! Тем более идти к постоялому двору до-о-олго, я сам еле досюда дошёл... — Хэ Сюань подавляет в себе желание задать вертящийся на языке вопрос: «Так зачем ты припёрся?» — Хэ-сюн, чего ты упрямишься? Разведём костёр, и дело с концом, — а потом полушутя добавляет: — Не потащишь же ты меня на руках, в самом деле. Хэ Сюань успевает подумать о том, что, вообще-то, он мог бы, прежде чем Ши Цинсюань начинает хихикать над своим последним предположением. Ши Цинсюань в таком состоянии больше всего напоминает пьяного себя, а Хэ Сюань как никто другой знаком с тем, каким упрямцем становится этот придурок по пьяни. Он понимает, что продолжать спор бессмысленно, ведь не потащит же он его на руках, в самом деле. — Ладно, — выдавливает из себя Хэ Сюань, и снова шагает вперёд, только на сей раз за хворостом. До него доносится тихое «Спасибо», которое сопровождает звук, характерный для сползающего по стволу дерева человека. Сейчас разум Ши Цинсюаня затуманен лекарством, однако он и в обычное время никогда не сомневается в том, что Хэ Сюань не бросит его посреди леса, уходя за хворостом или чем-то ещё, или не перережет ему горло, стоит только закрыть глаза. Ясное дело, что он полностью доверял «Мин И» в своё время, но сейчас... Сейчас Хэ Сюань, как бы он ни отнекивался, находит это трогательным. Возвращается Хэ Сюань спустя четверть часа. За это время он успевает отыскать невдалеке подходящую полянку для ночлега, поэтому приказывает Ши Цинсюаню подняться и протащить свою задницу хотя бы на несколько десятков чжанов отсюда. Разлепив потяжелевшие после лёгкой дрёмы веки, тот вперивает недоумевающий взгляд в нависшую над ним фигуру, держащую охапку хвороста в руках. Отвечая на его немой вопрос, Хэ Сюань поворачивает голову вбок, и Ши Цинсюань, проследив за его взглядом, тут же вскакивает, позабыв про свою сонливость на ближайшее время. Даже не в самом здравом уме он не согласится спать рядом с трупом отвратительного чудовища (хотя это именно то, чем он занимался до возвращения Хэ Сюаня). Ши Цинсюань находит себе новое дерево, чтобы с комфортом облокотиться на него, в то время как Хэ Сюань разводит костёр. Пламя коварно потрескивает, поглощая старые сухие ветки. Ночную идиллию прорезает знакомый голос. — Хэ Сюа-а-ань, — тянет Ши Цинсюань. Не привычное «Хэ-сюн», что уже настораживает. — Что ты будешь делать, если меня не станет? Он задаёт свой вопрос таким спокойным тоном, будто уже не раз задумывался над ним, но только сейчас осмелился произнести вслух, когда противоядие развязало ему язык и спутало мысли. Хэ Сюань, сидя вновь спиной к собеседнику, но лицом к пламени, ощущает на своём мёртвом теле дуновение неприятного холодка, неизвестно откуда взявшегося. — Что ты имеешь в виду? — отвечает он вопросом на вопрос. Впрочем, его ледяной тон уже давно потерял свою эффективность против этого человека. — То и имею... — почти невнятно бубнит Ши Цинсюань. Затем, как-то странно усмехнувшись, всё-таки поясняет: — Небось только этого и ждёшь, да? Конечно, я не в обиде, смерть за смерть — расплата честная, и я уже говорил тебе, что готов попрощаться с жизнью, если ты сочтёшь это нужным, только... — Ши Цинсюань, выпаливший всё на одном дыхании, замолкает. Возможно, его затуманенный разум попросту потерял нить диалога, но Хэ Сюань всё равно ждёт, замерев подобно каменному изваянию. Спустя время, показавшееся ему вечностью, Ши Цинсюань продолжает: — Вот только я не могу понять, чего ты всем этим добиваешься... Хочешь внушить мне ложное чувство безопасности, чтобы нанести удар тогда, когда я буду к нему совершенно не готов? Ждёшь, когда я расслаблюсь, чтобы вернуть мне моё предназначение, которое застигнет меня врасплох, а ты будешь со стороны наблюдать за тем, как моё время утекает сквозь пальцы? Боюсь, этот спектакль продлится недолго, я ведь слабак и трус, — Ши Цинсюань тихонько посмеивается, будто действительно находит в своих словах нечто крайне забавное. У Хэ Сюаня сжимаются кулаки, лежащие на коленях — он чувствует, как короткие ногти впиваются в мёртвую плоть, и это единственное, что удерживает его на грани между мечущимися мыслями и нестерпимым желанием встать, подойти, заткнуть Ши Цинсюаню его поганый рот и свернуть ему шею, раз уж он только об этом и думает. Хэ Сюань понятия не имеет, почему смесь этих ингредиентов оказывает такое воздействие на человеческий мозг, но это всё больше напоминает мифическую сыворотку правды. — Знаешь, все твои планы ничто по сравнению с тем, что я сам себе напридумывал, — эта фраза выглядит надменно и самодовольно, и звучала бы она точно также, попытайся Ши Цинсюань скрыть пропитавшую слова горечь. — Я не просто чувствую себя в безопасности рядом с тобой, не просто доверяю тебе... Рядом с тобой мне кажется, что все мои худшие опасения — пустой звук, ничего не значащий и безобидный, что я не принимаю желаемое за действительное, а всё на самом деле так и есть. Я хочу думать, что небезразличен тебе в хорошем плане, а не в плохом, и — хах — я действительно так думаю, а почему нет? Не всё ли равно, насколько я далёк от истины, если большего мне не дано, и ничего другого не остаётся? Поэтому я представляю, что я тебе... Я тебе... Потому что ты мне точно небезразличен, и я тебя... — Ши Цинсюань, уже начавший заикаться, внезапно умолкает, погрузившись в сон. Чёрный демон чёрных вод никогда не прикладывает к выполнению заклинаний лишних усилий, наподобие эффектного щелчка пальцами. Хэ Сюань встаёт, как и собирался, подходит, задерживает взгляд на приоткрытом рте и мягких губах, наклоняется... и берёт Ши Цинсюаня на руки, чтобы переложить поближе к костру. Всё равно он об этом никогда не узнает, а у Хэ Сюаня есть множество других вещей, над которыми следует поразмышлять сегодняшней ночью.

***

Полянку посреди леса затапливает мягким светом восходящее солнце. На протяжении целой ночи костёр так и горел, щедро подкармливаемый хрустящим хворостом, с уходом ночных холодов обременённый новой задачей — приготовлением пищи. Ароматный запах жареной рыбы разливается по округе, не привлекая хищников лишь по причине пересиливающего любые их побуждения страха. Наконец, единственный здесь живой человек просыпается. Ши Цинсюань сонно щурится и потягивается, разминая затёкшую спину, что целиком и полностью его вина, ведь это он не пожелал возвращаться на постоялый двор, где специально для него была оплачена мягкая перина. Ещё и рана на боку начинает ныть при неосторожном движении. Сейчас, стараниями Хэ Сюаня, она выглядит уже значительно лучше, да и яд больше не циркулирует в его крови. Напрасно он в одиночку сунулся в логово монстра. Попробовал, называется, жизнь самостоятельного бродячего заклинателя... Но стоит только утренней неге отступить, как лишние мысли улетучиваются следом, оставляя в его сознании красноречивую пустоту. Он совершенно точно не хочет вспоминать своё помутнение, сбросившее оковы со всех запретных тем; не хочет вспоминать слова, лившиеся непрекращающимся потоком. Не успев погрязнуть в панике настолько глубоко, чтобы заново отключиться (и желательно не просыпаться больше никогда), Ши Цинсюань обращает внимание на окружившие его звуки и запахи. Потрескивание костра. Жареная рыба. Не веря своим глазам, он пялится в спину Хэ Сюаня, непринуждённо сидящего с нанизанной на палку рыбой, и отчётливо понимает, что демонам нет надобности в поглощении пищи. Не то что бы Хэ Сюань никогда раньше готовкой ради него не занимался, но сейчас... — Ты так и будешь прикидываться мёртвым? — произносит демон своим безэмоциональным голосом. Ши Цинсюань жалеет, что не может сейчас увидеть его лицо, но в следующую секунду этому же и радуется. Не проронив ни звука, он поднимается с земли, отряхивая и выпрямляя одежды, после чего ему всё-таки приходится подойти к костру. Ши Цинсюань абсолютно точно не планировал садиться так близко к Хэ Сюаню. Видимо, с его головой до сих пор не всё в порядке. Стоит отсесть, или это будет выглядеть ещё грубее? Если же он не сделает этого, разве Хэ Сюаня такое крохотное расстояние между ними не начнёт раздражать? Из недр мучительных терзаний по поводу глупого пустяка его спасает протянутая палка с рыбой, которая уже зажарилась до аппетитной корочки. Не смея поднять глаз с предложенного угощения, Ши Цинсюань лишь благодарно кивает, аккуратно принимая палку в свои руки. Трапеза проходит в оглушительной тишине, и чем ближе она к своему завершению, тем больше Ши Цинсюань нервничает, и тем выше его шанс подавиться (на что он втайне надеется, чтобы умереть поскорее, пускай даже таким бесславным образом). Обглоданные кости и опустевшую палку Ши Цинсюань бросает в костёр, чувствуя подступившую к горлу панику. Его сердце, должно быть, настолько оглушительно бьётся в груди, что Хэ Сюань со своим нечеловеческим слухом отчётливо его слышит. И наверняка это тоже раздражает его. — Ты наел- — Прости! — тут же восклицает Ши Цинсюань, обрывая Хэ Сюаня на полуслове. От накатившей неловкости он крепко зажмуривает глаза, лишь спустя несколько долгих секунд находя в себе силы распахнуть их и выдохнуть. — Прости, — повторяет он для убедительности. — Пожалуйста, дай мне всё объяснить, прежде чем... решишь что-нибудь сделать. Ши Цинсюань по-прежнему боится встречать взгляд пронзительных жёлтых глаз — настоящих, принадлежащих именно Хэ Сюаню, — потому что он трус. Трус-трус-трус. Но Хэ Сюань, кажется, не возражает и даже не двигается. — Я был не в себе. Ты, конечно, и так это наверняка понял, но я правда не собирался говорить ничего подобного! И хотя выглядело вполне убедительно, я на самом деле так не считаю! Просто... Это зелье как будто вытащило все мои мысли из самых тёмных уголков сознания, но разве они могут быть правдой? Кто из нас не имеет своих тараканов в голове? Это ведь не значит, что им можно верить! — Ши Цинсюань тараторил без передышки, пока не почувствовал острую нехватку воздуха. Прервавшись на секунду, чтобы наполнить лёгкие кислородом, он не решается вымолвить больше ни слова. В конце концов повисшее между ними молчание развеивает холодная усмешка Хэ Сюаня. Ши Цинсюань невольно вскидывает взгляд и замирает, пытаясь разгадать по жёлтым глазам свой приговор. Но сколько бы он ни смотрел, те остаются непроницаемыми. — Так значит всё — неправда? Ши Цинсюань энергично кивает. — В том числе и последняя часть про то, что «я тебе не безразличен, и ты меня...»? — снова спрашивает Хэ Сюань, вздёргивая бровь, а Ши Цинсюань ощущает, как земля уходит у него из-под ног, хотя он твёрдо сидит на ней. Взгляд Хэ Сюаня по-прежнему остаётся для него нечитаемым, но он готов поклясться, что видит в нём пляшущих дьяволят. Ши Цинсюань хочет солгать. Всегда проще отрицать правду, чем признать её. Но Хэ Сюаню он лгать не умеет. — ...Нет. Чутьё подсказывает: сейчас произойдёт что-то непоправимое. Ши Цинсюань ощущает почти физическую угрозу, нависшую над ним дамокловым мечом. — Но всё в порядке, правда, — оправдывается он, пытаясь сгладить углы, хоть как-то исправить ситуацию. — Ты можешь забыть об этом, я никогда не стану напоминать! Просто забудь, пожалуйста. Я не хотел говорить, потому что боялся потерять тебя, но ведь это так глупо, потерять всё из-за пары слов! Глупо, что я вообще это чувствую, прости меня, я... Бесконечные извинения обрываются внезапно и грубо, совершенно невозможным образом. Это настолько невероятно, что Ши Цинсюань не сразу понимает, что вообще происходит. Хэ Сюань целует его. Вовсе не нежно, как целуют хрупких дамочек в свой первый раз, но Ши Цинсюань плавится под этим ощущением, с бездумной жадностью ловит каждый его миг и чувствует, как растворяется. Здесь и сейчас. В этом мгновении. Которое оказывается столь быстротечным, что ему хочется скулить от досады, когда Хэ Сюань разрывает контакт. — «Потерять всё»? — шепчет Хэ Сюань в его губы, не отодвигая голову слишком далеко, и Ши Цинсюань уже за это ему благодарен. Он ощущает головокружение от близости их губ, дыхания, глаз... — Что?.. — Ты сказал, что боишься потерять всё — что ты имел в виду? — терпеливо повторяет свой вопрос Хэ Сюань. — То и имел... — только и может пробормотать Ши Цинсюань. Он несмело подаётся вперёд, сокращая расстояние всего на какой-нибудь сантиметр, но Хэ Сюань, кажется, удовлетворён ответом, поэтому сам приникает к его губам, целуя глубже, жёстче и безрассуднее. Ши Цинсюань полностью в его власти, и больше не ощущает себя расколотой версией прежнего себя — Хэ Сюань превосходно заполняет собой некогда утраченную часть Ши Цинсюаня. Будто детальки одной мозаики, этим поцелуем они сливаются в единое целое. Ши Цинсюань действительно боится потерять всё, потому что Хэ Сюань был его жизнью задолго до того, как он сам осознал это. Но впервые ему кажется, что всё только ждёт его впереди.