inflammable sorrow

Всё, что происходило раньше… это ведь сущая шутка! Бессонные ночи в операционных, когда подменить капитана было некому, горы трупов, которые приходилось перебирать в поисках выживших, моря крови после внезапных атак и грандиозных сражений, окончившихся не в их пользу. Каждое из этих рутинных событий есть жестокая насмешка над ней. Она готова оставаться в пекле, готова заниматься ранеными в полевых условиях без основного мед. оборудования, нарочно подвергать себя опасности, считая секунды и с выжиданием взирая на небо в поисках летящих в неё снарядов. Рюс Дюваль не боится ничего. Именно поэтому её боятся все. Однако время её процветания истекло. Она больше не смеётся в лицо опасности — теперь ей страшно до дрожи, до онемения и неспособности мыслить трезво. Она понимает всё и сразу, она запутывается во всём в один и тот же момент, когда видит контуженную и кровоточащую Ирэн, помещённую на носилки. Её кожа — один сплошной необработанный волдырь, тело швыряет во все стороны. Девчонка наскоро неумело перебинтована, но кроме этого первой помощи не получала. — Где этот грёбаный физраствор?! Рюс спохватилась, думая, что это её голос заорал истошно. Нет, выдыхает облегчённо. Лица ещё не потеряла. Браун вертится вокруг полусонного солдата, не знает, что с собой делать, только повторяет одну заезженную фразу, как сломанный магнитофон: — Ты будешь в порядке, Ирэн. Всё будет хорошо. Слышишь меня? Ты… На последнем слоге срывается на плач, и — кто бы мог подумать — Рюс становится искренне жаль сержанта. Без ехидностей, без подтекста и желания обмануть сахарным поведением. Ей самой страшно, она сама бы прокричала всё те же слова успокоения, останься в ней хоть немного той человечности, которую она растеряла. Растеряла ведь? Дюваль бежит к своему бедному щенку и не оглядывается на обескураженного Реджиса — ему не понять. Он никогда не понимал и не будет пытаться. Оглянувшись на бегающих в хаосе коллег, женщина быстро включается в работу, лишаясь личности и надевая маску капитана мед. дивизии. Чем её так полоснуло? Масло, усилившее взрыв? Ладно. Хорошо. Разберёмся. Перестань рыдать, Браун, ты мешаешь мне концентрироваться. «Ты должна быть в машине, Рюс!» Она ранена, Реджи, отстань хоть на секунду… «Что значит подожди?! Здесь в округе полно врачей!» Да хоть сотня, хоть несметные тысячи, Рюс плевать хотела. Все эти врачи — не она. Они никогда не станут ею и не будут удостоены доверием лечить её… а кем Ирэн ей является? Неважно. Капитан настаивает. Кричит вне себя, что это займёт всего минуту, одну короткую минуту — ей просто нужно убедиться, что всё пройдёт без осложнений. Она не походит на ту версию себя, к которой все привыкли: понимает это, взглянув на выражение лица Реджиса. Он не узнаёт старую подругу, не узнаёт эмоции, коих не видел уже давно. Ирэн подаёт признаки жизни впервые за долгие минуты, схватив Рюс за предплечье и не желая отпускать. Пальцы беспощадно сжимают ткань чёрного пальто, а взгляд — Боже, этот взгляд! — умоляет остаться. Этот щенок не умолял никогда раньше… кто она такая, чтобы ослушаться, уйти, оставить любимого питомца на произвол судьбы и попечение неумелым врачам — неумелым по сравнению с капитаном Дюваль? — Перенесите пациентку в мой кабинет и подготовьте к операции. Все, даже сама Рюс, пребывают в шоке. — Прошу прощ… — Сделайте это немедленно! В спину летят очередные нотации от Реджи, и она затыкает его очевидным враньём: «Как главный врач дивизии, я делаю свою работу. Так что просто заткнись». Он видит сквозь эту ложь: происходящее не имеет ничего общего с работой или долгом, ибо чувство долга, как и патриотизм, у главврача попросту отсутствует. Мужчина не может взять в толк, что случилось, свидетелем чего он только что стал. Откуда такие перемены в поведении, откуда эта мягкость во взгляде и настойчивость из-за простого солдата, из-за обычной игрушки, исцеляющей от скуки? Рюс Дюваль уже давно не играет в игры, а Ирэн перестала быть безделушкой. Рюс Дюваль влюблена. И потому ей страшно.

***

Между ними изменилось всё. Ирэн проснулась в офисе главврача спокойной, не устроила сцену и не обматерила на чём свет стоит. Не стала возражать против своего нахождения в личном пространстве этой жуткой женщины. И даже теперь, когда Рюс вернулась к ней после отлучения по работе, она не кроет её матом, не отводит взгляд, притворяясь, что её здесь вовсе нет и тонкий нюх не улавливает слезоточивый запах, отдающий унынием, стагнацией и мёртвой водой. Рюс тиха до невозможности: когда пациентка проснулась, она не поприветствовала её, лишь мимолётом зыркнула, сверкнув зеленью глаз, а при уходе не попрощалась — и всё это время лицо будто застыло в одном-единственном выражении, которому не дать названия. Улыбка на тонких губах слишком хлипка, чтобы быть хоть немного искренней. Эти омерзительные улыбки, которые она раздаёт любому незнакомцу по поводу и без, пытаясь охмурить, чтобы вновь заняться с кем-то сексом, пахнущим, словно изнасилование. Они когда-либо бывают искренними? Сама Рюс не знает, где проходит грань между притворством в агрессивных попытках что-то почувствовать и реальными намерениями — гадает, а не стёрлась ли она вовсе. — Пересеклась с сержантом Браун, — говорит она, заставив хиленького щеночка вздрогнуть на кровати. Женщина убирает руки с письменного стола и категорично скрещивает их на груди, облокотившись о спинку хлипкого стула и полуобернувшись на Ирэн, сканирующую пространство офиса в сотый раз за это утро. Присутствие его владелицы добавляет тёмным стенам ещё больше безнадёжности. Помещение не обжито вовсе, но и не пустует совсем. Как если бы здесь раньше жил ныне покинувший мир человек, родственники которого не могут набраться сил до конца расчистить комнату. — Она описала твоё поведение как крайне волнующее, — продолжает Рюс, поднимаясь со стула, чтобы приблизиться к больничной койке. На сей раз Ирэн не морщится от отвращения и не забивается в угол в полном отторжении происходящего. Напротив, смотрит открыто, прямо в глаза: ей нечего скрывать. — Тебе не было отдано приказов, не было стратегической нужды лезть в столь незащищённое пространство. Либо на тебя подействовало какого-то рода минутное помешательство, либо… это проявление тех настроений, за которые ты меня так неустанно осуждаешь. От остаточной сонливости и измождения после жаркой битвы не остаётся и следа, а в глазах читается вызов. — Я не суицидальна, ясно тебе?! Рюс весело. Она издевается; смеётся и в поражении вскидывает руки, пожимая плечами. В глазах беснует ядовитая пыль. — Как скажешь, милая. Сладкие интонации капают Ирэн на нервы. Она изводится пуще обычного, и есть что-то неестественное, хаотичное и наигранное в её вспышке злости, будто она пытается скрыть такой простой эмоцией гораздо более сложную. — Ты действительно хочешь знать, почему я полезла туда?! — рявкает девушка, согнувшись в спине то ли от боли, то ли от унижения. Добавляет мягче: — Правда хочешь? — Если учесть, что я несколько часов горбатилась над твоим бренным телом, то да, хочу. Было бы прекрасно узнать причину твоей безрассудности. Ирэн подозрительно покорно выдерживает издевательский тон врача, проглатывает извечную снисходительность и — в контраст предыдущему взрыву — не бесится, лишь отводит взгляд к окну и проводит рукой по волосам. — Из-за тебя. — Что, прости? — Там был порванный белый флаг. На ветру колыхался и так был похож… Рюс цепенеет, во всех красках представляя, как взбудораженная Ирэн несётся сквозь поле боя, идёт по головам, лишь бы добраться до иллюзорного видения человека, по собственному желанию попавшего впросак и не ждущего спасения. А спасение всё равно мчится навстречу, раздражённо мыча о том, какая Дюваль безнадёжная идиотка. — Я думала, что ты была там. Целых несколько секунд, пока добегала до него, я думала, что тебя вот-вот подорвёт. Я не могла стоять на месте, пусть и знаю, что тебе такая помощь незачем и ты наверняка хотела бы… Ирэн бесцеремонно перебивают чужие слёзы. Она никогда не видела эту холодную женщину плачущей, и Рюс знает это — знает и стыдится собственных слабостей и кровоточащих язв. Влага стекает на пол, и ей кажется, что это не слёзы вовсе, а горючее, и только лишь маленькая искорка может сотворить их конец, поставить точку в судьбах обеих женщин. — Рюс, что та… — Не делай так больше, ладно? Капитан Дюваль не даёт голосу дрогнуть, душит в зачатке всякий намёк на переживание и привязанность, чтобы звучать буднично, словно звон металла на поле боя и шепелявая матершина, ручьём льющаяся из подыхающих рептилий. Только зелёные глаза блестят мрачно и обращают свой свет в другую эпоху, в иное время, когда разбитое сердце приходилось подбирать с пола и склеивать клеем для почтовых конвертов. — Ладно, я поняла… — бормочет Ирэн, не понимая ровным счётом ничего. Они обе застыли: Рюс — во времени, Ирэн — в состоянии потрясения. Змеиные глаза покрыты дымовой завесой. Женщина с одержимостью щупает безымянный палец, отказываясь принимать пустоту ощущений. Рэд думает, что догадывается и её догадка сделана достаточно метко, но не признается в том никому. Если дать этой свихнувшейся злой? ранимой змее знать, что её уязвимость очевидна, она начнёт плеваться ядом без разбора. По этой причине Ирэн мудро хранит молчание, вслушиваясь в сбивчивое дыхание капитана мед. дивизии, что уже не видится таким страшным, странным и высокомерным пресмыкающимся, каким казался раньше. Женщина сжимает безымянный палец до побеления и резко отпускает. Тянется рукой к голове солдата, и вот уже Ирэн кажется, что прежняя, более пугающая и менее трогательная, версия врача вернулась и ей вмажут подзатыльником за легкомыслие и тупость… но этого не происходит. Дрожащая ладонь касается макушки и треплет неестественно — Рюс уже давно чужды нормальные способы проявления заботы, о которых здоровые люди попросту не задумываются и которые воспринимают как данность. В её жизни ничего не является данностью, даже сама жизнь. — Будь осторожней, пожалуйста. Глаза девушки вспыхивают, а в груди тяжелеет гиря. Это самый интимный момент в её жизни, самый сокровенный. Она боится отвечать: вдруг её голос всё испортит и раздробит эту сладкую секунду на мелкие части и Рюс поймёт, что обращается с этой непривычной чуткостью к ничем непримечательному младшему сержанту — совершенному мусору в глазах высших чинов? Но взгляд давит. В нём нет обыденной колкой усмешки, нет превосходства и разбухшего самомнения — только скромное ожидание ответа. Впервые их разговор не состоит из рычания и шипения, впервые они по-настоящему слушают друг друга. Ирэн смиренно подставляет голову под ладонь, не сопротивляется, когда проворные пальцы проходятся по красным прядям, слегка щекоча кожу, и кивает сама себе, давая свой ответ: — Конечно, Рюс… я буду.