ложь горчит

Наверное, L Лоулайт действительно желал показать превосходство — физическое и интеллектуальное, развеять свою скуку, выковырять пару склизких ребер, проталкивая свою руку в дыру в грудине, цепляя нужные ему пятое и шестое своими грязными нестрижеными ногтями, и отправить всё это на экспертизу в качестве улики. Сердце же Ягами Лайта знаменитому настолько же, насколько неряшливому и костлявому, детективу L то ли не было необходимо, то ли метод скучный, то ли его вообще не было — тогда и забирать было нечего, разве что, ещё парочку рёбер, лёгких и вот эти симпатичные тазовые кости. Наверное, Лайт Ягами не был влюблен в свой способ развеять скуку, в захватывающее противостояние с кем-то совершенно равным ему во всём, в уничтожение жестоких преступников. Наверное, даже не из-за отсутствия сердца — от страха. Он боялся чёртовой тетради, свалившегося на него с неба в качестве интеллектуального и весьма полезного времяпровождения, он боялся Фемиды и её настоящего лика, скрывавшегося под враждой-дружбой-соперничеством, ножом в горле и метастазом в лёгких, вечными скользкими улыбками меж искренним восхищением и ненавистью к гноящейся выгнивающей нежности, которую, конечно же, не было возможности вырвать с корнем, была возможность сражаться, пока кто-то не умрёт от расчудесного пистолета у виска (его кровь останется на твоих красивых, перевитых венами в хаотичном узоре руках ещё на минуты три — потом ты умрёшь гораздо более жалко и стыдно, ты умрёшь от рук слепого правосудия и очередного скучающего лица), будучи ласково задушенным руками своего лучшего друга-врага-любовника ещё до того, как отзвенят последние в его жизни колокола. Звон колоколов предвещал свадьбу, L был повенчан со смертью давно, ровно с тех пор, как появилось неведомое орудие убийства и восхитительно умный мальчик, стоявший за всем этим; Лайт Ягами был искусством, даже сходя с ума и заливаясь лающим раненым смехом, даже будучи измождённым и обессиленным (исходя из сложившихся обстоятельств — особенно; L в возможности увидеть Киру поникшим и измученным пресыщался его нетипичной привлекательностью в тот момент — синяки под глазами, злой прищур, безмолвная истерика и смерть за спиной — гордость и эгоизм даже чересчур пошлы́ для такого красивого личика), даже тогда, когда он действительно не массовый убийца и горит жаждой справедливости, не уродливой и извращённой, а той, что должна спасти его от самого себя когда-нибудь. Секс — очередной поединок, очередная борьба умов и не только. L вгрызается ему в горло до уродливых гематом (каждый раз они поднимаются с кровати на час раньше, пытаясь распутать холодные звенья цепи и замазать всё, что на виду — консилера у них нет, поэтому приходится возиться со случайно оставленными в общей ванной Мисой пудрой и лаком для волос — впрочем, пудра ничего не скрывает, из-за чего L абсолютно ровным тоном врёт, что они опять дрались — в какой-то мере это действительно является правдой), Лайт стискивает зубы крепче — в конце концов, это всё ещё поединок — и он не будет выстанывать оба его дурацких выдуманных имени и ещё три псевдонима — детектив L, какая же, блять, нелепость — и оттягивает его за тусклые чёрные волосы, на простынь оседают крупные комки перхоти. Рьюзаки, наверное, Рьюзаки, смотрит ему в глаза (кажется, зелёные), он не думает о Лайте Ягами, он думает о расследовании, о богине смерти, и о Кире — Лайт Ягами действительно Кира, значит, в попытках убедить себя, что он тщательно не думает, он проиграл. L стекает на колени под руками своего единственного — главного — подозреваемого-друга-любовника и дёргает замок на ширинке, он широкими костлявыми ладонями цепляется за чужие бёдра, рассеянно перебирает угловатыми пальцами по тазовым костям — действительно симпатичные — и нагибается ниже, привычно сутуля спину. Не то, чтобы член во рту сильно отвлекал от сторонних мыслей даже тогда, когда ты занимаешься сексом с тем, кого ты должен убить — посадить за решетку было бы чересчур скучно в его случае, они же интеллектуалы, у них же нет других развлечений, кроме как трахаться и искать забавные способы убить друг друга. Во рту звенящим железом раздаётся неосязаемый вкус крови, она солёная, она горчит, и это даже и не кровь вовсе, однако, куда приятнее думать о том, как поверженный соперник жалко умирает — в огне и крови, даже если ты того не хочешь. Возможно, считать кого-то другом — привилегия, но на самом деле, считать кого-то другом, значит солгать себе, и ложь о том, что ты действительно считаешь — двойная ложь. Ложь тоже горчит, мерно перекатываясь по языку, ложь вспарывает глотку и застревает там же. Ощущать её — так же приятно, как ощущать фантомную кровь во рту и совершенно материальную чужую сперму. Ещё приятнее — сплюнуть кому-то в лицо, кому-то — Лайту Ягами, прекрасному студенту, хорошему сыну и лживому убийце. Золотой мальчик Лайт Ягами смеётся, вытирает щёку тыльной стороной ладони и празднует победу. Сам детектив L встал перед ним на колени.