По любви

ólafur arnalds — so close Она входит в спальню и становится темнее, задвигает шторы, опускает руки. Смотрит в изнеможении, холодная, как всегда, что камень со дна, и чужая в своей надменности. А под кожей восхитительно опаляющее варево из крови и горечи. Снимает платье мучительно медленными движениями рук, она раздевается так красиво, о, как же она раздевается, будто плоть снимает с кости, и стоит распотрошённая, тянет руки к ней, застывшей. — Что же ты, сестра, молчишь, не нравится? — рот кривится в улыбке, глаза блестят, а обнажённое тело раскрыто в распятии. За плечами шлейф хрупкости, в руках проклятые обещания.  — Нравится, — шепчет вторая, забираясь глубже в постель. Простыни холодные, как та, что приходится сестрой, и согревать её бесполезно, коли внутри вековые ледники. Разве сравнить её с раскаленной рудой внутри Нарциссы, со слюдяными вспышками её сердца. — Так нравится, что в груди болит. — Это ничего, родная, — усмехается Беллатрикс, тянется вперёд, и волосы её рассыпаются чёрными водопадами, как тёмное пламя. И ожоги, конечно, будут: вот коснётся она сейчас под подбородком, тронет за ухом и скользнёт по губам губами. — За всё приходится платить. — Берёшь ты непомерно много, — обречённость в голосе пугает и её саму, потому что за обречённостью самое страшное — смирение, и вот его уже не пережить. Нарцисса ложится на спину и позволяет Беллатрикс лечь сверху, она вообще всё ей позволяет, и тяжесть её тела окупает боль, принесённую руками сестры и её бессердечием. — Ну чего ты ко мне ходишь, жестокая? — шёпот срывает с губ ртутными шариками, и они лопаются-лопаются, отравляя воздух, и дышать становится труднее. А под рёбрами жмёт, под рёбрами Беллатрикс, впивающимися в её собственные. — Зачем я тебе? Беллатрикс молчит, только смотрит так, что и сама Нарцисса наполняется ртутью, которая никуда не денется. В глазах у неё мертвее мёртвого, если так бывает, конечно. И лежит она неподвижно, только дыхание волнами бьётся о Нарциссу. Живот к животу. Кровоток к кровотоку. — Всё от любви, родная, — говорит Беллатрикс, и руки её гладят по бокам, движутся к низу. Чтобы собрать свою дань, чтобы оставить и боль, и греховную сладость. — Любовь меня призывает. Она целует крепко, глубоко. И язык её, что жало, плавит во рту Нарциссы и сам плавится. И сплавы между ними горячи — не остывают ни на мгновение. Беллатрикс — повилика обвила внутренности, проросла в душу, и не осталось для неё ни преград, ни границ, ни правды. Нарцисса смыкает бёдра, не выпуская её руки. И движение пальцев становится резче, будто сопротивление и впрямь настоящее, но Беллатрикс всегда берёт то, что ей не должно было достаться. А когда под веками разрываются звёзды и кажется, будто они пустились под воду, Нарцисса спрашивает: — Что же с нами будет? — Наверное, мы умрём однажды, — отзывается Беллатрикс, погружая пальцы в рот. — Но и в смерти нам не будет равных. Потому что всё от любви, родная. Всё от любви.