Любовь царёва

Тяжела любовь царёва, ох как тяжела. Своеволен нрав Ивана, переменчив, будто ветер вольный в полюшке. Как нежил он тебя, как одаривал словами любовными, ласкал кожу бархатную да целовал губы алые, так и бил, жестокий, рукою в перстенях, посохом да сапогами в приступах гнева. Всё-то ты руки эти лобызал, ластился, словно котище какой; всё-то ты в ногах этих лежал, позволяя себя топтать безжалостно, да под посох будто нарочно подставлялся. - Терпеливый мой Федюша, - нахваливал царь, раны твои зализывая, которые сам же и нанёс ненароком. Зализывал и рыдал в раскаяние, называл себя словами последним, клал руки твои на шею себе, прося избавить от мук совестных да простить, окаянного, за то, что погорячился и не сдержался. Обещался отплатить, вымолить прощение да и отплачивал: вот и серьги золотые, какие сам государь с царицею носят, в ушах твоих блестят, переливаются; шубейка соболья да кафтанчик из дорого бархата как влитые на стане твоём гибком сидят; сабелька с золотою гардою и конёк вороной, породистый, о котором иной заморский принц мечтает, - всё твоё, Феденька, только прости неразумного, прости грешного. Ты глазки-то, угольком подведённые, прятал за ресницами (зависть баб дворовых да жён боярьих), пальцы изящные, да по-мужицки грубые, привыкшие к сабле, в волосы ивановы запускал, неспокойну голову лаская, и нашёптывал голосом ангельским: - Будет, царе, будет, Иване, - и все печали, все страхи затаённые исчезали, будто под заговором каким, словами колдовскими забывались, затирались. Сон окутывал пуховым одеялом, и слипались глаза государевы, что царапину кровавую зацеловывал да слезами обливал. Невмоготу тебе слёзы его видеть, но и остановить руку царскую право не имеешь: эта рука кормит тебя, Федюша, одевает в наряды дорогие да от смерти уберегает, возле себя держа. Только знаешь ты, бес татарский, царём любимый, что от этой руки смерть-то ты свою и найдёшь, буйную головушку схоронишь в землице сырой, да как пёс дворовый, плешивый и бесхозный, в общей могилке покоиться будешь, словно холоп безродный. Вещунья, карга старая, всю правду, не таясь, выложила, глядя лукаво, неодобрительно: - Тебе, содомит проклятый, что на грех нашего царь-батюшку толкнул, гнить в могиле безымянной безголовым, коли двора не оставишь да не уедешь далёко со семьёю своей несчастной. Только жаден ты, чёрт нерусский, богатство любишь да в роскоши жить. А кто ж, как не государь наш милостивый, свою Федору кнутом отходит, да затем пряниками задабривать станет. Права старуха дурная, знаешь это, ведь своими очами колдовскими, васильковыми, в которых пламень горит-разгорается день ото дню, видишь то же, что нагадано да изложено. Но, хоть и зрит вещунья в корень, к главному слепа остаётся: не нужны тебе меха да серьги золотые, не нужна роскошь царская и одёжа его заморская. Верой и правдой ты царю служить поклялся, жизнь свою за него отдашь, коли прикажет жестом ли, взглядом. Пёс ты его ручной, пёс верный, хоть и кличут тебя змеёй подколодной – любишь больно кожу сбрасывать, любишь шутить жестоко да в своё удовольствие жить, пользуясь лаской государевой. Ведь она-то тебе золота дороже – царь-то, Иване твой, судьбой тебе предначертан, как погибель ужасная, как жизнь новая, дышащая. Ты за него сгинешь, костьми ляжешь, яду выпьешь, лишь бы позвал он тебя тепло Федюшей, лишь бы поглядел любовно, прижал к груди своей да не отпускал бы. Велика любовь твоя, да несчастна – всё-то на двоих хватает, но чувствуешь душою своей чёрной: любовь царёва сильнее – погубит, задушит. Да на то ты и пёс дворовый, чтоб любить безропотно и слепо; голова дворняжья к седлу твоему привешена, чтоб знал каждый о верности твоей собачьей. Любишь ты государя, Федюша, больше жизни, больше Бога самого, да коли прознает царь про мысли твои богохульственные, так разозлится, что опять битым ходить будешь, опять слёзы горькие утирать сорочкой шёлковой станешь, опять сердце твоё кровью обливаться начнёт и такая тоска душу разгрызёт, словно не тебя посохом приласкали, а ты, не сдержавшись, руку на своего князя, на свет свой ясный поднял да не успел вовремя опустить. Любишь ты государя, Федюша, да боишься, боишься очей его строгих, безумных, боишься опалы да немилости царской, но больше боишься холода морозного, безразличия ледяного. Нет никого ближе тебя к царю: все страшатся жестокости его, ненавидят за нрав грозный да за тяжёлу длань, скорую на расправу. Один ты, Федюша, любовь свою больную лелеешь, баюкаешь в кровавых руках, подпитываешь чужою смертию да в глаза преданно заглядываешь, похвалы ожидая. Сложно Ивану от тебя откупиться, сложно чувства-то свои обнажать перед тобой да людьми с опричниками – не умеет он этого, жестокостью воспитанный, страхом обласканный; всюду ему предатели видятся, всюду взор его, хищный, орлиный, неверность замечает. Ты, Федюша, царёва слабость, государева погибель, оттого и не желает он любовь свою свету казать, оттого и злится на себя да на тебя – уж уродился бы ты девкой, уродился бы в сарафан ряженный, нашёл бы он тебя, живи ты хоть за тридевять земель, нашёл бы да женился на девке без роду без племени. Грех ведь это, грех ещё один на душу чёрную: где ж это видано, чтобы царь русский, православный, помазанник божий, да с мужчиной одну постель делил, да руки ему целовал, да грезил всё, чтоб на пальце его безымянном колечко золотое в свечах церковных блестело. Да, Федюша, тяжкая тебе доля выпала, но тебе она только всласть. Любишь ты царя, любишь удары его жестокие, любишь нежность его грубую, скромную. Весь трясёшься, что осиновый лист на ветру, когда царе твоему плохо, когда не спит он ночами да всё высматривает что-то в углу тёмном. Свечи ему сам зажигаешь, своими руками красивыми, гоня прочь бабок-нянек да постельничьих, ложе царское расстилаешь, поправляешь перину мягкую, да тяжёлую, что впору и не управиться одному, рубаху с уставшего тела снимаешь и просишь смотреть в глаза твои васильковые, колдовские — так, мол, все страхи уйдут, все переживания сгинут, все подозрения в их глубине утонут. Сцеловываешь слова грязные, в сердцах сказанные, своими губами алыми с чужих уст, не обижаешься уже, наоборот — упиваешься ими, словно дорогим заморским вином.За спиной говорят про тебя злые языки, что шкуру свою спасаешь, прислуживая царю в опочивальне, что ночуешь в кровати царской за золото да серебро. Да вот только не понять им, предателям и лжецам, что за царя ночами трясёшься, боясь за жизнь его больше, чем за свою; что слуг отсылаешь для того, чтобы лично проверить, не подложит ли кто яд в его перины; что вино на пирах пробуешь из царёва кубка украдкой, чтобы смерть первому принять, ежели кто решится отравить. А коли выяснится, что против царю твоего замыслили недоброе, чёрной молнией яростно метнёшься, обнажишь саблю да окропишь её кровью чёрную, кровью крысиную, недостойную. А потом уйдёшь в покои свои холодные, нетопленные, ведь давно там не появлялся ночь проводить, сядешь на покрывало дарёное и брезгливо полой кафтан оботрёшь острое лезвие, и так тебя тошнит от запаха крови предательской, от мыслей о том, что случилось бы, что со злостью вскочишь и окна нараспашку откроешь, скинешь одёжу на пол, пнёшь, скривившись, и скорее рубаху новую, белую на стройное тело накинешь. Ведь царь давно ждёт, никак дождаться не может, а ты ждать его заставляешь, дурак. И сгубила тебя любовь твоя, Федюша, сгубил страх за царёву жизнь. Мешочек тот, выпрошенный у ведьмы старой, той самой, что называла тебя последними словами, спасти тебя должен был, защитить от злого рока, да кому, коли не тебе, знать, как Иване боится, что колдовством его со свету сжить хотят. И сколько б ты не падал в ноги ему, сколько бы не целовал руки в перстенях да царскую пыльную обувку, сколько б не кричал — всё не слышит тебя царь твой, свет твой, всё не видит он тебя, не хочет. В очах его гнев да злость горит, видят бояре, видит отец твой и брат жестокость неприкрытую — кто ликует, предвкушая смерть ужасную в назидательство, кто шапку снимает, молясь, чтоб остыл царь, да немилость его на них неперешла б. И только ты видишь, Федюша, ту боль внутреннюю, ото всех сокрытую, спрятанную глубоко — не достанешь. Не кричишь ты больше, не валешься ногах, словно пёс дворовый — склоняешь голову к груди и смотришь, смотришь глазами колдовскими, васильковыми, принимая свою судьбу. И в них слёзы не злые, как судачить будут позже, вполголоса, в них слёзы — хрусталь печальный, прозрачный, на память царёву да на кошмары ночные. Теплится ещё надежда на монастырь далёкий, у озера, в леске, но не смеешь ты больше перечить, когда царь над твоею головой замахивается заморскою саблею. Даже тут, чёрт татарский, выделился, выбился — царь сам казнить изволил, один на один, в маленькой комнатушке. - Ты… - царская рука дрожит мелкой дрожью, в тусклом свете свечи оплавившейся блестит тускло лезвие. - Пёс проклятый! На царя удумал чары свои бесовские навести? Ты молчишь, Федюша, улыбаешься только улыбкою тонкой, презрительной. Верно царе говорит: псом был, псом и остался. Всё не можешь его, жестокого, разлюбить даже так, перед смертью. Да ведь смерть-то и от любимой руки, под любимыми грозными глазами, а ты и рад, да печален только о том, что не свидетесь больше с царём, да не сможет он тебя обласкать одним лишь взглядом, да не сможет ночами заснуть в холодной постели. - Ненавижу тебя, - царе хмурится, ждёт, чтоб открыл ты свои глаза шире от самых жестоких слов, которые только можно придумать, и движением быстрым руку опускает, по шее бьёт со всей силы заморскою саблей. Твоею. Только и успеваешь, что слезу горькую сморгнуть с густых ресниц да судорогой сжать колечко, то за воротом пряталось — подарок царёвый, который не смел ты носить с остальными на изящном пальце да у сердце прятал, обжигаясь. Не узнаешь ты, Федюша, что хоронить-то тебя не похоронят по-христиански, по-православному, как хотелось бы тебе да царю твоему. Тело твоё в саду закапают, под яблоней цветущей, пахучей, твоей любимою, с который ты яблоки душистые срывал и тайком приносил в царские покои. Не забудет о тебе и дворня вшивая, потому что и царь, хоть и гневается при упоминании имени твоего, помнит своего Федюшу да всё забыть не желает. Ввечеру, запершись в опочивальне, слезами горючими обливаясь, будет в глаза твои васильковые, мёртвые и застывшие заглядывать, просить прощения за грех свой; будет щёку твою бледную гладить да уста холодные, синие, целовать в забытии, пока насилу его не оттащат или пока сон его не сморит. Отравляешь ты его, Федюша, даже после смерти, да не ядом трупным, а виною за забранную жизнь твою. Не может боле царь спокойно спать, не может не идти в опочивальню свою, чтоб совета у тебя какого спросить да найти успокоения, как прежде. Да вот только не умеют говорить мёртвые, царе, сколь бы не сильна была любовь им к тебе. Не умеют смотреть так, как умели живые, глаза колдовские. Не умеют синюшные губы забирать боль так, как делали это живые, алые. Не умеет любить голова без тела в твоей опочивальне. Вот и каешься ты, безуспешно пытаясь вернуть к жизни того, кто любил тебя больше всего, кто живот за тебя положить был готов, лишь бы был ты счастлив, царе, лишь бы не грозила тебе беда какая, лишь бы взгляд твой теплел и кошмары об адском чистилище не мучили бы ночами тёмными. Ведь вернее пса ты не найдёшь, сколько бы не искал. Любить-то тебя никто так не сможет, как любил тебя твой Федюша. Тяжела твоя доля, Федюша. Да царёва любовь тяжелее.