Да будет так

      Кипятильник давно выключил свой свет в синеве чужого ада. Там хладные озера и от росы взмерзшая со скуки степь, ласковая россыпь потухших мотыльков. Да, он назвался Чарльзом, ловя мои истерики/второсортные паники/проклятья — подчеркните нужное, бога ради, и не затыкается. Болтает про несусветную ахинею, подчеркивает свою неравнозначную ценность в моих безразличных глазах. Доктор.        — Зови меня так.       В его вселенной красное небо и голубые волосы падают на плечи грузом непомерным. Наверное, это плохо. Так же плохо, как у меня сейчас, или я, все мы конченные, не в ругательствах дело. Так можно сказать про каждого из нас, и я хочу проснуться, укладывая свою взмокшую тревогу спать. В этом мире ей неуютно и хочется на покой, но пуля в боку не хочет зарастать. Я ощущаю себя сверхчеловеком и сбрендевшей одновременно, смеясь на операционном столе.        — Я никогда не видел подобного, расскажи, — шепчет, этого почти не слышно.        Ох, господин хирург, увольте! Тут не перечесть в красках и не изобразить на мольберте, а мне не нужен человек, что не даст мне нужный выхлоп. Эмоциональную отдачу, называйте как хотите, но даже мне — любительнице пустого трепа в стаже всех прожитых лет — хочется завалиться. Я не прикованная бабочка и не крыса на проверку реакций, я, сука, еще живая.        — Веришь, нет, бабка нашептала, — каламбурю, дура, и руки почти тянутся воссоздать реверанс. Лежа не комильфо, да и холодно, но украдкой, если приглядеться пытливом глазом, можно выцепить маньяка в поле зрения.        И наверное, так лучше, нежели тот психологический пиздец, когда первые пять минут он стоял за огромной дверью с одним окном-окуляром и просто смотрел. На меня.        На него. На нас, будто проводится ритуал.        У Чарли и своей бесятенки много. К бабке не ходи (боже, хватит), чтобы ухватиться за родное в незнакомой куче. Я бы могла закричать, спрашивая, как он с этим справился, но он улыбается, кивая кротко, и тащит хирургические щипцы с такой же хирургической чеплашки. Это странно, все еще манит проснуться — этого не может быть. Но рана в боку пульсирует, живет свою жизнь, будто владелица этого тела, этого голоса, роста в пять футов и девять дюимов и явно исхудавшей комплекции, явно не я. Живет, двигается, пробует вытянуть злосчастный кусок металла прямо в руки, но безучастно напоминает о бессилии.        Будто бы я могла достать ее сама, поддеть ногтем, всковырнув. Но отчего-то доставлена сюда при первой возможности. Теперь я знаю как выглядит и чувствуется никудышность — в непричастности. Сейчас этот гнойник теплится, но я знаю, что ему еще нужно стать нарывом. В процессе, и ловлю взгляд Чарли я с улыбкой — а что еще ты от меня хочешь?        Я обычная студентка, и все будет хорошо. Зло наказуемо, и чем больше я держусь поодаль — тем меньше подпитываюсь фоном. Настолько, насколько могу. Так всегда было, есть, и будет. А еще я верю в сказки.        И, к сожалению, в иронию. В разные переплетения судеб. В карму, и даже матрицу судьбы расчитывала на переменах. Я хихикнула, и точно-поставленная-рука-о-боже-посмотрите-какой-я-важный, дернулась. Восемнадцать-девять-девять в карме, чернокнижница в прошлой жизни. Может, отсюда это все? Ну, если не брехня.        Ты связана красной ниткой с маргиналом. Ты буквально можешь его уничтожить, навредив себе. Твое тело выдает потрясающие финты. Ты веришь в невозможное?        Он делает надрез и я решаюсь заговорить. О дальней тетке по отцовской линии, что вообще не имеет ничего общего с вопросом. Просто потому, что мне нужно отвлечь свой глупый мозг размером с грецкий орешек. Так сказал мне Джефф после того, как ночью я отдавила ему печень. Теперь у меня, простите, у нас разбиты губы. И я переживаю, что думаю об этом в будничном тоне.        — Застряла под ложным ребром, — ватный тампон щекотно мажет по расщелине и сквозь анестезию я чувствую лёгкий ветерок. Я бы могла подойти к этому с холодной головой, но пульс скачет, и я жалею, что погрузили не под общую, — Я бы мог подольше поковыряться, но твой друг скоро взвоет.        А дальше он откидывает перчатки и делает вид, будто не было ничего официального.        — Предлагаешь дальше так ходить? — Откидываю голубоватую ткань и ежусь от холода. Я чувствую ее, как она зудит и ищет выход. Не страшно, прошла почти по касательной, немного уместившись отогреться средь мягких тканях, проморгав все важное. Всего-то вспорола. Смешная, уберегла меня от страшного.        Да, предлагает. Потому что нормальности тут тоже ждать не стоит — к нормальному человеку не пойдет лечиться убийца. Нормальный врач не будет держать в своей святыне посторонних. Не будет подходить, настойчиво подсовывая нашатырь. Не будет даже пытаться сделать это не в стерильных условиях. Не будет… замешивать что-то.        Его колотит, и это я вижу в первый раз. Сильного человека, сложенного от бесконечной беготни. Я могла бы пооблизоваться, напускать слюнок в обычной жизни, особенно если приложить к этому телу симпатичную мордашку. Это невыносимо. Видеть дырку там, куда ничего не попадало. Где кипельно-белое, неровное, стыкуется с молочной, здоровой кожей, где наверняка очень лихорадочно и горячо. Чарли шипит, со спины ровнехонькой похож на злосчастную кобру, наверное, на треклятого ужика, который не представляет из себя проблему. Проблема в том кого он охраняет, во всем клубке.        И это идеальный момент. Стащить скальпель — не тот, который в моей крови, а идеально чистый, на первый взгляд. Сунуть в карман джинсов и помолиться, чтобы он не пропорол ткань, когда я встану. Если встану и не придется заказывать молебен за упокой.        Слабость Вудсу не шла совершенно. Раньше проходила мимо, даже не затронув, сейчас полоснула пухленькой хорошей ручкой по щеке, но не попала. И как было бы замечательно, увидь я в тебе больше от человека. Больше искры. Узнавания. Мне безмерно хочется увидеть твой детский фотоальбом, но я вынуждена сидеть и безучастно подковыривать корочку на ребрах. А оттуда льет и вытекает спазмически, сгусток прилип и начал подсыхать.        — У тебя есть медсестра хотя бы? Если мисье настолько плохо, то я справлюсь, но, конечно, было бы лучше, будь…        К черту неловкость. Не конец, так, блять, перерыв между вскрытиями, в котором эти руки творили неизвестно что. Господь, наверное, знает, а я — в самой неудобнейшей из поз, наблюдаю разговор. Самый занимательнийший, в котором вижу интересные взгляды и перетирки, а это колит. Меня в душу, Джеффа — за внутреннюю сторону локтя. Что он ему ввел? Ни терпеть, ни видеть не могу, а бок незаинтересованно булькнул и начал пениться. Отвратительно, блять, и огромный ком встает поперек грудины. Барахтается.       Мы с совестью и неловкостью лежим на столе. Между нами — синее и раздувшееся отчаяние с пустыми глазницами. Еще не подохло и не обросло падалью, но уже замучалось барахтаться и пытаться тянуть руки сквозь толщу воды. Еще один день, когда живая я делаю вид, что не пахну мертвечиной. Что у меня еще будет завтра.       Чарли молчит.       Это хуже, чем когда он болтал.       Чувствую, как скальпель упирается в бедро. Холодный, тонкий, очень терпеливый в моих не-руках, которые хотят, но не решаются вонзить его себе или ему в вену. Наверное, он тоже чего-то ждет. Как и всё вокруг. Потому что вот этот кент в халате загорелся, это видно по проблеску в расширяющемся зрачке, пустить меня на опыты. А мой все-еще-оппонент не особо спорит, хоть и видно от него только круглое двухцветное ухо и маленькие волоски на загривке. Остальное сьела чернющая пустота, поглотив половину маньяка целиком. Я улыбаюсь, отвлекая и поднимая себя.       — Мы отсюда уходим, — тон в помине возражений не принимает, потому что события наводят блядский ужас. Мимолетный, но точный и целехонький, от него будто немеет мозг. Тянет пакостить. Ноги будто бы убежали и покинули меня надолго, но тело стоит на поверхности, как статуя из мрамора и фарфора одновременно. Толику неловко за беспардонный вид — приходится накрепко оборачивать медицинскую пеленку вокруг бюста и взывать к чужой совести по-всякому.       — Чучело, айда. Ты бываешь послушным, когда в настроении. Пожалуйста.       Чарли не оборачивается. Стоит ко мне спиной, и эта спина — как еще одна бетонная плита из тех немногих, на которые клал бригадир в местных картонных новостроях. В ней трещины, из нее сочится темное и тягучее, но снаружи она старается держать форму. Ее я знаю, осанка у вас больно хорошая. Кто из вас учился у другого? И почему?       — Ты не можешь так ходить, — говорит Джефф голосом, в котором нет ни одной ноты. Таким читают вслух судебные протоколы, там секретарь не успевает записывать жестокий приговор. Хрипит он плоско, но улыбка то блаженная. Как и расползающийся кровоподтек, синенькое пятнышко, точка, нагоняющая нехорошие гулкие мысли.       — А ты посмотри, — развожу руками неестественно и ломано, и пеленка сползает на полсантиметра от очевидного блефа, — Я уже хожу, не шатаюсь. Ну, почти.       Чарли за его спиной делает какое-то движение в пол силы — то ли хочет вмешаться, то ли просто переступает с ноги на ногу, потому что стоять на одном месте он будто не умеет принципиально. Я замечаю, как его пальцы дёргаются — явная профессиональная привычка что-то подкрутить, поправить или ускорить. В операционной он, может, и бог, но в начинающемся цирке он лишь гиперактивный мальчишка в залитом моей кровью халате.       — У неё открытая рана, — обращается он к маньяку, будто меня нет в комнате. Объясняет доходчиво, планово, как по инструкции, доводя чужую взбалмошность головного мозга до абсолюта, — Мы же договорились?       Кивок плавный, а моя пятка наступает на что-то острое, и я теряюсь в пространстве, отходя назад. Ты ебанутый, раз так ездишь на чужом здоровье. Раз научился направлять шизовые наклонности в дело.       Не сразу понимаю, о чём он. А потом опускаю взгляд на свой бок — и вижу, как тонкая струйка розового и сукровичного с новой силой течет по животу, впитывается в край пелёнки, расползается некрасивым пятном и опять — булькает. Как будто я цветок, который решил зацвести не в ту сторону и в поганую склизкую погоду. Стеблем вниз, но пока не больно.       — Красиво, — говорю я с осторожностью, смотрю в глаза так, будто хочу успокоить, выйти на один уровень понимания мира, — Прямо живопись. Мазок такой экспрессионистский, все дела. Пойдем отсюда? Я же шавка, да? Значит заживет как на собаке.       На деле же сердца своего не чую и мечтаю пробраться за дверь, даже дергаю ее раза два — увы. Культяпки дрожат, чтобы открыть такую махину без ущерба для тщедушного тела с дырой.       — Ты больная, — констатирует Джефф. Без осуждения. Даже с каким-то профессиональным интересом, как будто он уже мысленно перекручивает меня в жерновах. Кладет руку на запястье и держит без нападок. У меня есть время рассмотреть.       — Не новость, — заискиваю так, что этот тон поймет даже пятилетний ребенок. Это и дальше вгоняет в лихорадочную краску, которая уже ползет на плечи от нервного и колючего, — Она в том, что Чарли молчит уже целых три минуты. Ты там не задохнулся? Чарли? Что эта за хуйня?       Он поворачивается, и я жалею об этих словах сразу, как только вижу его лицо.       Оппонент не злой и не веселый. Не холодный тем более. Какой-то до дурноты другой. Такой, которого я сегодня еще не видела. Глаза — красные. Не от бессонницы даже, нет — от чего-то более древнего и более больного. Они как два колодца, в которые кто-то бросил зажжённую спичку, и теперь там всё горит, но без пламени, без дыма, просто тлеет и не может потухнуть.       И почему-то до меня доходит, что этот конченный навешал другому конченному.       — Мой… уже погиб так. Будь у нас так же… Я бы помог. Ты позволишь? — нога его ритм отбивает, а я через силу начинаю дергать дверь заново, что пресекается быстро, — Ты ничего не почувствуешь. Я же держу вас.       Джефф смотрит на него коротко. Проворачивает ручку вместе со мной еще раз и отводит мою макушку в сторону. Слова приходятся в висок и почти стреляют в упор:       — Она же закрыта. Ты видишь?       Я не понимаю в этом клубке ничего, кроме постоянно переворачивающихся лиц на сантиметр-другой. Получается плохо, и какого-то ляда я снова там, откуда бежала — вот тебе кушетка, только теперь холодная и не нагретая. Почти студеная, и слезы на лице — они тоже сами появляются, а я случайно (совсем нет) заряжаю каждому по бедру.       Как же самонадеянно и бесталанно в самообороне.       Никто не надевает перчатки.       Но замечаю это не сразу — сначала слишком занята тем, чтобы не упасть с размаха в пиздоблядский психоз. Стены плывут, кушетка становится мягкой, как болотная неуютная трясина, и единственное, что держит меня — чужое упрямство и страх показаться слабой перед этими двумя. Перед собой, но меня разобрали еще на прошлой неделе, и это все еще больно. Что не на кого положиться и поплакаться.       — Не надо, — говорю я, хотя сама не знаю, от чего отказываюсь. Что-то , что нельзя отмотать. Мне не нравится это все, в угол уже загнали, держат прочно. Голос ломается, и не знаю, как начать умолять.       — Надо, — отвечает Джефф и подходит ближе. В его руках — целое ничего. Ни щипцов, ни скальпеля, ни зажимов. Только пальцы — длинные, тонкие, откровенно хреново подстриженные и страшные. Пальцы, которые знают тело лучше, чем любой учебник анатомии, — Ты же не знаешь, как решить проблему? Значит, узнаю я.       Застекляневшие глаза щурятся, но я не могу выдавить из себя больше, чем всхлипа.       — Ты не будешь чувствовать, зачем боишься? — спрашивает, но смотрит при этом на Чарли, — И я не буду. Давай организуем то, что нужно было с самого начала? Побудь мертвой для моего морального удовлетворения. Я хочу отдохнуть, я устал.       Докторишка молчит. Его челюсть сжата так, что вот-вот треснет эмаль на зубах. Стоит рядом. Достаточно близко, чтобы меня обожгло заново.       — Вы что, собрались… — начинаю я аккуратно, но Джефф уже касается моего бока.       Пальцы холодные. Очень холодные. Как у мертвеца, которого только что достали из реки — раздувшегося и эфемерного. Они двигаются уверенно, нащупывают край раны, тот самый участок, где занемевшее стыкуется с живым. Я чувствую только легкое давление — местная анестезия ещё не отошла, спасибо товарищу, который наколол всю компанию незвестным второсортным дерьмом.       А потом Джефф делает выдох.       Громкий. Рваный. Такой, будто впереди — глубокое счастье.       — Твою мать, — почти сакрально шепчет он и хватается за ребра в удивлении, — Она глубже, чем я думал.       Голыми пальцами он лезет в меня, и это должно быть больно. Должно. По всем законам физики, химии, биологии и той самой кармы, которую я, блять, рассчитывала на переменах между парами и стаканом дешевого кофе из автомата. Должно быть адски, до звездочек перед глазами, до матерного крика, который перебудит всех мертвецов в радиусе пустынного квартала.       Но я ничего не чувствую.       Только холод его рук. И то, как они двигаются внутри — аккуратно, почти ласково, будто они не пулю ищут, а что-то очень ценное, давно потерянное, которое случайно закатилось под плинтус чужого тела.       — Глубже, — бормочет Джефф, и язык его заплетается. Зрачки — огромные, черные, занявшие всю радужку, и он моргает слишком редко, будто забывает, как это делается. — Она ушла под кость. Хорошо ушла. Правильно. Ты вся правильная, слышишь? Я еще успею разобрать.       Он улыбается. Расслабленно, как человек, с которым что-то не то и не так. Сейчас он настолько далеко от реальности, что моя открытая рана для него — просто интересная картинка. Или наоборот — единственное, что держит его здесь, не дает уплыть в ту чернющую пустоту, которую я видела в Чарли за спиной.       Чарли.       Он стоит в углу. Не у стены даже — в углу, самом темном, самом дальнем, сложив руки на груди так, будто ему холодно. Или будто он удерживает себя от того, чтобы вмешаться. В одной руке — маленький диктофон, серебристый, старый и с потертым корпусом. Вижу, как он шевелит губами — беззвучно, почти неслышно.       Записывает.       Он записывает, блядь.       — Ты… — начинаю я, но Чарли поднимает свободную руку, прикладывает палец к губам. Глаза его — усталые. С синевой под нижними веками, которую не скрыть ничем. Полностью пустые, без сочувствия и понимания, до которого хотелось достучаться.       — Глубина проникновения около четырех сантиметров, — говорит он тихо, почти шепотом. Я слышу, как шуршит пленка. Или это в голове у меня жужжит? — Объект извлечения — пуля калибра 9 мм, предположительно… — он замолкает, щурится, разглядывая то, что Джефф еще не достал, но уже нащупал. — Предположительно деформирована при ударе о костную ткань. Реакция пациентки — отсутствует. Местная анестезия сохранена частично. Возможно, психогенная аналгезия, возможно…       — Эй, — хрипло перебиваю я. Голос мой чужой и тонкий, словно натянутая леска, — Какого черта ты творишь?!       Он фырчит, будто я рушу мировой заговор.       — Документирую, — уже более спокойно. Не смотрит на меня, смотрит на Джеффа. На его пальцы, которые исчезли в моем боку почти по фалангу. На кровь, которая то медленно, то быстро течет по животу, впитывается в пеленку, пачкает край стола. — Это важно.       — Для чего?! — Я почти кричу, но сил нет. Только шепот, хриплый, надрывный, какой бывает у курящих по три пачки в день ребят. Нихера непонятно, неприятно, и чувствуется, как все распирает внутри от лишнего давления.       Потому что ощущение, что на меня направлено с десяток камер, а стыд топит. Будто раздета, и занимаюсь чем-то незаконным и липким. Но нет же? Одни лишь взгляды пытливые доводят, ежусь, и мурашки поднимают редкие волоски.       Джефф смеется.       Оно не подходит для момента. Пьяное, расслабленное, детское, будто он только что увидел радугу после дождя. Будто его пальцы не копаются в живом мясе, а перебирают струны арфы.       — Какая ты громкая, — мурлычет он, и дыхание его тяжелое, с хрипотцой. Зрачки пляшут, не фокусируются, но руки — руки делают свою работу с той же пугающей точностью, — Для такой маленькой.       — Неправда, — выдыхаю я. Потому что внутри белый шум вкупе с глушащей однородностью.       Наверное, не у меня одной. Мерзко, и сдвинуться мечтая хотя бы на сантиметр дальше. Не видеть и не осознавать свою шкурку в этом вместе. Не с этими руками, не в этом состоянии. Зачем он держит меня? Чтобы что?       — Джефф, — голос доктора ровный, как струна. Он переключает внимание с меня на него, и в тоне последнего появляется командное, жесткое, — Ты нашел?       — Да, — кивает. Пальцы его замирают внутри меня, и я чувствую, как что-то твердое касается его ногтя. Пуля. Та самая, которую мне подарила судьба за компанию с красной ниткой, маргиналом и Бетт, — Она зацепилась за ребро, как ты и сказал. Край острый, впилась, как клещ. Хочет остаться.       — Вытаскивай, — подносит диктофон ближе, ловит каждый звук. Влажное чавканье, скрежет металла по кости, мой придушенный вздох, — Фиксируй момент извлечения. Важно будет потом… проанализировать.       — Анализировать, — повторяет Джефф. Тянет. Я чувствую, как пуля сдвигается. Чуть-чуть. Совсем на миллиметр, но этого хватает, чтобы внутри меня что-то всхлипнуло, сжалось и снова булькнуло алым, — Анали-и-изировать. Какое слово. У тебя красивый голос.       — Сосредоточься, — он не реагирует, но брови сдвигаются плотно в недовольное. Скрещивает руки на груди, будто это помогает ему не шагнуть вперед, не сделать все самому, — Давай про сопротивление.       — Сопротивление… — Джефф зажмуривается, и я вижу, как под остатками век шевелятся глазные яблоки — быстро, хаотично, как у спящего, которому снится кошмар. Или очень хороший сон, — Умеренное. Пуля сидит плотно. Мягкие ткани вокруг… воспалены, гиперемированы, есть отек. Но она живая, Чарли. Вся эта плоть — живая. Дышит. Чувствуешь?       Откуда ты, блять, какие слова то знаешь? Меня скоро стошнит от осознания блядской антисанитарии и движений грубых. Все эти речи и дальше отталкивают, лучше бы я упала. Боже.       Он проводит пальцем по краю раны, и я вздрагиваю. Не от боли, но от неожиданности. От того, как нежно, почти любовно он касается не меня. Ее, этой возможности сделать все правильно в его глазах. Прожить заново и поглотить целиком.       — Записал, — кивает тень из угла. Его палец нажимает кнопку на диктофоне, и я слышу короткий щелчок, — Продолжай. У тебя есть возможность захватить пулю целиком?       — Есть, — выдыхает Вудс. И его пальцы смыкаются вокруг твердого, скользкого, неподатливого, — Сейчас. Сейчас, девочка. Ты только… дыши, ясно? Пока что. Это нужно.       Он тянет.       Медленно. Осторожно. Так, будто вынимает железку не из раны, а из занемевшего сердца. На секунду кажется, что я слышу, как скрежещет металл по кости. Как стонет что-то внутри меня — то самое, что не хотело отпускать чужого гостя.       — Сопротивление нарастает, — комментирует в диктофон. Голос его ровный, почти скучающий. Только пальцы побелели, — Объект застрял в костной ткани. Прилагаются значительные усилия. Пациентка…       Он замолкает. Смотрит на меня.       Я не кричу. Не плачу. Только сжимаю зубы так сильно, что те могут рассыпаться, и смотрю в потолок. Там — трещина. Очень старая, пыльная, идущая от угла к углу, как карта неизведанной земли. Если я буду смотреть на нее достаточно долго, может быть, я окажусь там. Не здесь. Не на этом столе, не с этими людьми, не с этой хренью во мне. Пожалуйста?       — Пациентка стабильна, — заканчивает Чарли. И я слышу в его голосе что-то похожее на уважение? — Сознание сохранено. Болевые реакции — минимальны.       — Есть! — шипит Джефф. И я чувствую, как свинец поддается. Как выскальзывает из своего убежища, как выходит наружу — влажный, горячий, весь во мне. Маньяк поднимает руку, сжимает трофей в кулаке, а потом разжимает, поднося ее к глазам. Смотрит, щурится, не может сфокусироваться, — Красивая, — шепчет он, — Какая красивая. Ты видишь?       — Вижу, — отвечает док и делает шаг вперед. Теперь он стоит рядом, почти вплотную, и это еще более дискомфортно, чем было, — Отдай ее.       — Нет, — Он прячет ее в карман. И улыбается. Так широко, так счастливо, — Моя. Я ее достал. Моя, понял?       Чарльз не спорит. Только вздыхает — капитулирует устало и бесконечно трет глаза. Это не заканчивается, ведь мои — плывут. Убирает диктофон в карман халата, вынимает наушник.       — Ты умница, — говорит. Обращается ко мне впервые за все время, — Остальное… остальное я зашью. Если ты позволишь.       Я смотрю на него. На его руки — эти чистые, сухие, на лицо — усталое, но собранное. На глаза — мысленно шлю за три километра и подальше. Отворачиваю лицо, прячу его старательно к плечу. Там сразу же становится мокро, больно, и мыслей нет.       — Больно будет.

***

      Потом мне снится сон. Там палата и две чашки дымящиеся, моя свобода действий и нервный, украденный передых. Сразу чувствуется лимон, что-то еловое и с частицей имбиря на языке. Будто я могу делать что хочу, но с осторожностью смотрю на чашку, и это плохо.       — Морра.       Голос ее осторожный, но пока его не узнаю. Смотрю, как ползет завитушка пара вверх и разбивается о потолок, либо плавится. Не неси херни, пока не увидишь оппонента в лицо. Иначе придется мотаться с ним по последним подворотням.       Я устала. Но не могу же я быть разбитой во сне?       — Посмори на меня. Все будет хорошо.       Не хочу. Даже если свято убедите, что это розыгрыш и теперь у меня на счету миллион. Не хочу, но она сама подходит. Обхватывает мягкими ладонями щеки, улыбается с долей сочувствия.       Ладно.       — Зачем ты это сделала?! — Бабушка. Да, она самая, и даже если это сплошной поток фантазии, то мне все равно обидно, а сердце жжет от горечи. Я могу позволить себе встать, смотреть глазами, наполненными слезами, — Где я провинилась?       Нигде. Нигде же? Не было такого.       Она целует меня в лоб, и в поле зрения попадает перерезанное горло.       Кричу громко, но от стен не отражается ничего. Рыба в воде, а это сраный вакуум. Дышится с напрягом, но с меня хватит.       — Я хотела, чтобы он страдал. Не наоборот.       Простая истина.