Ни в Аду, ни на Земле

Кровь горячая руки греет, затягивает кожу плотно, как перчатки, от ветра защищает. Он этот ветер больше видит, чем чувствует. И видит отчетливо, как часть кожи, та уже, на которую кровь не попадает, багряно-жженого оттенка. Настоящего. Почти в цвет крови. На быстрой перемотке. Сломанныеребракровьнапуганныекариекровь. Разжимающиесяпальцышлепокмясанапол. Люцифер глаза открывает слишком спокойно, дыхание настолько размеренное и спокойное, что еще поспорить можно, дышат ли так бодрствующие. В ушах, в мозгу самом трещат незатыкающиеся голоса. Они недавние; и пока он еще не понял, как их заткнуть. От большого количества джина они становятся какофонией, а это какое-никакое решение проблемы. Стоящая у кровати начатая бутылка как никогда кстати. Пальцы сжимают горлышко — а должны бы горло — еще до того, как он встает с кровати. Краем глаза замечает только, что Ева спит на животе, носом уткнувшись в подушку так, что проверить дыхание было бы логично. Голоса в голове спорят так громко, что он только крупный глоток алкоголя делает и из спальни уходит, моментально забывает что-то там про дыхание и подушку. Он не глохнет, зажигалка и портсигар на барной стойке находятся практически сразу. Люцифер не помнит, чтобы так душно было даже в Аду, чтобы он метался от зажигалки к бутылке, забывая, что хотел сделать, пытаясь заткнуть то, что поселилось в голове. Они и раньше бывали, когда-то давно раньше они уже там были, постоянно напоминая ему, что он чудовище. У него не трясутся руки, когда он подносит ладонь к лицу и затягивается. У него глотки спокойные, когда он отпивает уже из стакана, не из горла. Напугать Дьявола голосами в голове и графичными снами — забавно, можно попробовать; результата только не даст. «… и ты сам положишь ее на алтарь, и сам принесешь в жертву…» Бред. Заглохни. Заглохни, блядь, ты не имеешь никакой власти. Он джин пьет жадно, как воду, как холодную воду утром после пьянки. Алкоголь так не пьют, но он пьет. Он много что делает так, как это не делают другие. Наливает стакан до краев и впивает полностью. Не курит, а пыхтит как паровоз, но ощущает себя абсолютно спокойным. Очередные кем-то там придуманные предсказания и предначертания. Срать бы на них, на все бы срать, но он действует по одному ему известному сценарию. Действует совсем без сценария, если подумать. Люцифер в кресло в гостиной почти что падает, на спинку откидывается и курит-курит-курит. Голоса в голове звучат тише, голоса звучат не так явно, а он выдыхает медленно и тяжело. И совсем не верит, что его поведение хоть как-то можно контролировать. Если бы его можно было контролировать, он бы до сих пор сидел в Райских садах и не раздражал своим поведением отца. Был бы послушным и хорошим мальчиком. Он пепел стряхивает то на пол, то себе на ноги, но ничего не чувствует. Ничего, кроме раздражения. Голоса в голову возвращаются без предупреждения и без каких-либо предпосылок. Просто поселяются там и мешают ему жить. Он заглушает их крепким алкоголем. Утром Еве даже в голову не приходит, что с ним что-то не так. Она встает несколько часов после рассвета, выходит заспанная и похмельная в его рубашке, криво застегнутой на пару пуговиц. И будто возвращает его в его обратную жизнь, когда зевает и мурчит: — Доброе утро. У Люцифера горло даже не саднит, он количество окурков, валяющихся рядом с креслом, не считает даже. Она сама подходит, сама на коленки залезает и обнимает за шею, а он ее спутанные волосы в сторону убирает, плечо ее обнаженное, с которого рубашка съехала, целует и не думает ни о каких голосах в собственной голове. — Могли бы еще в кровати поваляться, — говорит она, а он обнимает ее одной рукой, руку на ее бедро кладет и находит в ней все то, чего ему так давно не хватало. Находит в ней и безмятежность, и смысл, и что-то еще, у чего нет названия. — Ты задумчивый какой-то. — Пустяки, — выходит даже с улыбкой. Выходит даже так, что она верит, улыбается в ответ, даже шире, чем он, и целоваться лезет. Мысли о крови, об ошметках мяса и каких-то там голосах отступают на несколько дней. Но возвращаются так же верно, как и в прошлый раз. Он открывает дверь машины спустя несколько дней, когда они вечером приезжают в ресторан, а в голову резко врывается крик, заставляющий зажмуриться, заставляющий дернуться. — Люц? Он ее слышит, он даже умудряется различать интонации в ее голосе, даже понимает, что она сначала не понимает, потом пугается, потом еще несколько раз зовет его по имени, по груди и щекам его гладит, когда он отшатывается, когда ладонью глаза трет. — Люц, что случилось? В голове крик смолкает не сразу, будто выжигает все сознание, будто пытается убить несколько центров в мозгу, лишь потом затихает, и он видит ее большие напуганные глаза. — Люц? — Все в порядке, сладкая, — голос звучит глухо, голос кажется чужим, но в нем ни капли нервозности. Он осматривается так, будто все это вокруг кажется чужим, незнакомым, будто он не сразу понимает, где находится. — Мы можем вернуться домой, — говорит она. — Мы можем поехать обратно, если тебе плохо. Знаешь, я не так сильно и есть хочу. Но он отмахивается, он в который раз решает, что все это ничего не значит. Нет ничего, что может им управлять. Нет ничего, что может его заставить поменять собственные планы. Даже если эти планы — всего лишь поход в гребаный ресторан. И Люцифер ее ладони в своих сжимает, целует ее руки и врет. И себе, и ей, и всем сразу. Врет, что все в порядке. Все и правда в порядке, только в его голове царит настоящий хаос, пытающийся донести до него что-то очень и очень важное. Люцифер не разбирается. Лишь и дальше продолжает игнорировать любые знаки, уверенный, что он лучше знает, что и как должно быть. Но во время ужина ничего не происходит, что помогает ему лишь больше убедиться в своей правоте. Ева только смотрит на него так, что он знает: она не верит. Она не верит, что все в порядке, но вся ее жизнь с Адамом научила ее вовремя затыкаться и не задавать никаких лишних вопросов. Вот она и не задает. Пьет шампанское мелкими глотками, внимательно следит за ним и совсем не играет, потому что абсолютно легким и непринужденным вечер все равно не получается. Возможно, все дело в том, что он просто не прикладывает достаточно усилий, потому что не шутит, не сыплет комплиментами и совсем забывает о десерте. Ева молчит. Люцифер уходит в свои мысли и попытки отрицать происходящее. Он предпочитает вариться во всем самостоятельно и продолжает все подстраивать под какие-то внутренние сценарии и ориентиры, пока все не происходит в третий раз. Пока у него откровенно не начинаются галлюцинации, хотя он не принимал никакие галлюциногены. Кровь на руках настоящая, кровь эту отмыть не получается, он половину пакетика жидкого мыла в участке переводит, но ничего не происходит. Кровь только пачкает и раковину, и пол, и его рубашку. Кровь эта пачкает все, а он трет руки бумажным полотенцем, переводит почти полный рулон, но избавиться от нее никак не получается. — Какого черта ты делаешь? — спрашивает Дэн, а Люцифер разве что не подпрыгивает на месте. — Ты тоже это видишь? И руки разве что не в лицо ему пихает. — Ты снова пришел укуреным в участок? Не сразу, но примерно тогда начинает накрывать осознание, что это очередные знаки. Те самые, которые он игнорировать пытается, которые он отрицает, делая вид, что ничего не происходит. Люцифер смотрит на собственные ладони, поворачивает их несколько раз, взгляд на Дэна переводит. И понимает, что тот над ним не издевается и не врет. На руках и правда нет никакой крови, но он почему-то ее чувствует. В этот раз никакие голоса в голове не звучат, в этот раз он снова врет, с поправкой на то, что сам себе все же признает, что что-то происходит. Потому что он уверен наверняка, что за последние двенадцать часов ничего не принимал, что могло бы выдать такую побочку. Договориться с самим собой получается крайне условно, поэтому он покупает литр коньяка и открывает его прямо на пороге кабинета Линды. Еще до того, как начинает рассказывать, что именно происходит. Еще до того, как вообще начинает разбираться в том, откуда это все берется и в какой момент на самом деле началось. Линда смотрит на него достаточно терпеливо, уверенная, что он просто проверяет границы дозволенного. — Давай ты будешь пить после наших сеансов, а не вовремя? — В этом надо разобраться, — отзывается он, усаживаясь на диван, ноги закидывает туда же и делает еще несколько глотков. — Тут такое дело, док, что у меня тысячелетиями в башке голосов не было, а тут они снова просыпаются. Послушать, так бред, конечно, но они абсолютно реальные. И это не потому, что я переборщил с наркотой. Там немного другой эффект, не то чтобы я сравнивал, но именно что сравнивал. И из него начинает просто все литься. Он вспоминает, что просыпался уже несколько раз от того, что эти голоса не давали спать. Это не кошмары, Дьяволу кошмары не снятся априори, он сам — ночной кошмар. Это нечто трудно объяснимое, нечто, в чем они, смертные, все равно не разберутся, но не то чтобы норма и обыденность для него самого. Он вспоминает, а Линда со своими вопросами и умозаключениями просто толкает его в нужном направлении. К концу сеанса бутылка оказывается пустой, а у него состояния опьянения совсем нет. Лишь четкие паттерны событий, четкие закономерности, которые он сам же отрицает, когда ему выгодно. Которые теперь он видит достаточно явно. Что-то происходит и будет происходить дальше. Его подсознание звучит этими голосами в голове. И он только снюхивает несколько дорожек, заливает все это чистым джином на баре и пытается догнаться до состояния, когда перед глазами только вспышки от светомузыки в клубе и больше ничего. Дни и ночи смазываются в продолжительный запой, в нескончаемый кайф и состояние сраной невесомости, которую не стряхнуть себя за пару часов. Он даже на кой-то хрен звонит детективу, чтобы она приехала, чтобы его отрубило наконец. Как выключило, а ее слова он просто не слышит. В состоянии отруба приходит понимание: он больше не может бежать. Он не может бежать, лишь понять надо, кого именно в итоге придется принести собственными руками в жертву. Люцифер с юношеским максимализмом, открывая глаза, не понимает, какого хера он вообще следовать сраным пророчествам должен. А Ева по голове его гладит, мокрое полотенце на лоб кладет и в щеку целует. — Вот надо тебе было звонить Хлое? Ты же знаешь, что тебе от нее только хуже, когда ты столько выпьешь. Хуже. Он за это слово цепляется, а туман в голове расступается, будто живой. Запои работают почти как сеансы с Линдой, но бьют в самую цель. Люцифер взгляд на Еву переводит, она улыбается тонко, все на свои места встает. — Я понял, — говорит он, а голос хриплый, он глотку прочищает, еще раз. — Я понял, это же очевидно! И когда он на ноги подскакивает, Ева ничего не говорит. Ева не задает ему никаких вопросов, как и всегда, и остается одна в треклятом пентхаусе, в котором он и без того ее часто оставляет. Он даже толком не переодевается, не пытается привести себя в порядок. У него картинка в голове выстраивается — и хуй бы с этими голосами в голове, которые что-то бубнят, что-то неразборчиво повторяют или обсуждают. Если это какие-то очередные пророчества, то ему все равно, что и как там. Они пришли не просто так. Он где-то проебался. Он где-то очень сильно проебался, потому что это очередной конец света. Очередной конец, к которому он не подготовился, потому что пил, курил и трахался, а не выстраивал нормальную тактику. Люцифер только в дверях оборачивается и нервно как-то дергает уголками губ: — Милая, а к тебе у меня важное задание. Просто так, на всякий случай, не высовывайся сегодня. — Ладно… Она соглашается так просто, но он внимания не обращает. Он не замечает ни того, как она тушуется, ни ее взглядов. Он ничего не видит, потому что в голове долбит вместе с кровью осознание: он где-то лет тридцать назад проебался. Причем так сильно, что не заметил, как обзавелся очередным бесполезным отпрыском. Люцифер вызывает лифт, Люцифер в который раз думает, что он понимает больше, чем есть на самом деле. Ева остается где-то за бортом, за границей его анализа и попыток разобраться в том, что происходит. Ева остается брошенной, но ей не привыкать, как бы паршиво от этого не было. А его увлекает собственная то ли попытка переиграть отца, то ли очередная импульсивная выходка. Он не ищет Антихриста, хотя бы стоило. Просмотреть новости, пролистать как следует сообщения обо всех аномальных событиях за последний год хотя бы. Он просто не ищет его, потому что знает: тот появится сам. Они всегда появляются сами, вечно его разочаровывают и никогда нормально не могут справиться с поставленной задачей. Люцифер не обращает никакого внимания на кровь на своих руках, когда приходит следующая галлюцинация. Видение, что бы это ни было. Ему все равно, он понимает, к чему все идет, он видит это явно. Но думает совсем не о том, просчитывается, когда возвращается к сраным вратам Ада, но в самый последний момент поворачивает. В самый последний момент лишается здравого смысла напрочь, потому что не может бросить ту, которую и так постоянно бросает. Он возвращается за ней, почти не соображая. Вытаскивает из ее рук банку с мороженым, даже не выключает телевизор. Только смотрит на нее и говорит: — Я забираю тебя в безопасное место. И она идет, бежит почти за ним, но только на этот раз вопросы все же сыплются. — Куда? Она говорит: — Подожди, Люц! За руку его в лифте ловит: — Что происходит? А ему и пугать ее вроде не хочется, но у него перед глазами до сих пор кровь на руках, у него пальцы друг к другу липнут, вязнут, а она этого не чувствует даже, цепляясь за его ладонь. Конечно, не чувствует. Нельзя почувствовать то, что существует исключительно в голове. Люцифер ее руку в своей сжимает, в который раз для себя отмечает, что она и правда не видит никакой крови, банально не чувствует и говорит: — Если начнется Апокалипсис, а учитывая то, что мне давно и прямо пытаются на это намекнуть, ты не должна пострадать. Ева открывает рот, он видит, как ее губы размыкаются, видит даже, как она вздох делает, но так ничего и не говорит. Ева, несмотря на всю свою наивность, оказывается ужасно умной. Ева не задает вопросов, а у него все равно нет никакого желания отвечать на эти вопросы. Ни о знаках, ни об Апокалипсисе, ни о том, почему ему вообще надо ее забрать, укрыть, обеспечить ей эту безопасность. Это очередной эгоистичный порыв, пожалуй. Даже перед концом всего и началом войны — а в этот раз он не сомневается, что война между небесами и преисподней наконец случится — он эгоистичен до мозга костей. Он не спрашивает ее, а хочет ли она этой безопасности. Он не спрашивает ее, нужна ли ей вообще эта безопасность. Он забирает ее, потому что она ему нужна. Потому что он так хочет. Вот и все объяснения; он снова думает, что ведет себя умнее, чем другие, он снова убежден, что обскакивает всех и вся. И даже эти пророчества — они ему не указ. Потому что он не подчиняется, он делает лишь то, что ему самому нужно. Ева не говорит, что ей в Аду страшно. Ева только за его руку, за рукав где-то на уровне локтя цепляется и жмется. Люцифер и этого не замечает, Люцифер уходит куда-то в свои мысли и совсем не понимает, куда именно он ведет все еще живую. — Ты не расскажешь мне ничего, да? — она спрашивает не сразу, будто вытаскивает его из мыслей, а он смотрит на нее, смотрит, но даже на этот вопрос отвечает не сразу. — Я не уверен, когда все начнется. Но когда все начнется, ты будешь в безопасности. Она усмехается коротко, взглядом обводит горящие реки, затянутое чернотой небо и молчит о том, как сильно ее пугают и вопли, и вой, и смех демонов. Все звуки в этом месте такие, а он не слышит. Он почти что дома. — Ад не особо похож на безопасность, — произносит она тихо. И его это злит. Она вдруг резко так его злит, что он останавливается, руку одергивает и разве что не рычит на нее: — Это единственное безопасное место, которое я могу для тебя найти, Ева. Пока я буду со всем разбираться, ты должна просто быть в безопасности. Она губы поджимает. И молчит все другие дни, которые в Аду кажутся одним сплошным. Ева не так себе представляла конец света; не то чтобы она вообще себе его представляла, но всякий раз, услышав это словосочетание, думала о том, что с неба начнет падать огонь. Или Земля сама поджарит их. Она никогда не думала, что конец света — это стратегия, это просыпаться одной в кровати, потому что он, как зверь, мечется чуть ли не по всему Аду, как одержимый, что-то пытается решить и предпринять. Но она не жалуется, совсем нет. Лишь в немногочисленные минуты спокойствия обнимает его, по голове гладит — и слушает то странное бормотание во сне про жертву. Жертву, которую ему придется принести, чтобы начать войну. Войну, к которой они оба не готовы, но кто ее вообще спрашивает. Она почти даже привыкает к Аду, по крайней мере, находиться здесь живой не то же самое, что находиться здесь мертвой. От этого выламывает в костях, конечно, но она держится. Она держится и даже привыкает гулять, чтобы хоть как-то развеяться, чтобы не думать постоянно. И жертвенный каменный стол она находит во время одной из таких прогулок. Огромный темно-серый булыжник с ровной плоской поверхностью. Ева подушечками пальцев его трогает, смотрит; и не думает, что она что-то там понимает в происходящем, но на самом деле понимает намного больше, чем он сам. Женская интуиция оказывается намного сильнее мужского эго. Люциферу и в голову не приходит, почему она целуется так отчаянно, почему ногтями в его спину вцепляется и засыпать наотрез отказывается. Люциферу, занятому убежденностью в своей правоте, и в голову не приходит, что эти ее порывы страсти вполне обусловленные. Рассвета в Аду не бывает, выраженного времени суток тоже. Но на исходе очередных суток она тянет его за собой. — Мне некогда, — говорит он. — Это не займет много времени, — обещает Ева, улыбаясь. — Война может начаться в любой момент, — и у него в голосе сквозит усталость, такая сильная, что она лишь по щекам его гладит, тянет к себе в объятия, голову его себе на плечо тянет. Мысленно прощается уже. — Я покажу тебе кое-что, Люц. Обещаю, это важно. Я бы не стала занимать твое время разными пустяками. Ей совсем не обидно, что он не относится к ней серьезно. Ева это как данное принимает. Люцифер ее в щеку целует, соглашается все же. — Только тебе понадобится нож. У тебя же есть хороший нож, правильно? Ему бы стоило задать вопросы. Хотя бы одного было достаточно, но он этого не делает. Вместо этого он находит для нее нож. Красивый, резной. — Ты если надумаешь убить меня, сладкая, — выдыхает он ей в ухо, сквозь ее мягкие каштановые волосы, — ты только имей в виду, что здесь это невозможно. Я буквально само олицетворение Ада. Она гладит рукоятку ножа, сжимает в руке — и нож этот кажется совсем невесомым. — Нет, Люц, я никогда. Она не называет его слепым, она вообще не дает оценочных суждений. Лишь ведет его к тому самому столу, который нашла. — Я нашла его несколько дней назад, — говорит. И усмехается коротко. — Знаешь, я так устала здесь. Тут даже этих дней толком нет. Живым тут не место. Он останавливается в паре шагов от нее. — Я знаю, — говорит. — Я найду тебе другое подходящее место, когда все закончится, — обещает. — Пока все это не пройдет, это лучшее, что я могу тебе предложить. Ева усмехается горько, коротко, оборачивается к нему и будто случайно на край стола присаживается. — А я знаю, почему все до сих пор не началось. — И почему же? У него интонации игривые, он не воспринимает ее серьезно. Ева улыбается грустно, в который раз молчит, как ее это ранит. В который раз молчит, что она недостаточно хороша, чтобы к ней хоть кто-то прислушивался. Нож в руках крутит и встает со стола, доходит до него. — Ну так, твоя версия? — спрашивает Люцифер, смотрит на нее с этой ухмылкой. И ей даже приятно, что он такой. Ей так даже проще, наверное. Она выдыхает тяжело. — Потому что ты слаб, Люцифер. — Бред. — У тебя есть слабость, от которой нужно избавиться, чтобы ты смог вести эту войну против своего отца. Только понимание в его глазах не отражается. Она по щеке его гладит, но жест получается почти покровительственный. В глаза ему заглядывает. — Неужели непонятно, милый? — ласково, почти заботливо даже. — Ты все никак не поймешь, кого надо принести в жертву, а ответ ведь всегда лежал на поверхности. Думаешь, все такое сложное и запутанное? Понимание в его взгляде вспыхивает внезапно. Вспыхивает вместе с ярко-красной радужкой. — Нет, — твердо и уверенно. — Нет, Ева. Это точно не о тебе, — почти надломлено. — Я не буду этого делать! — почти что криком. — Все в порядке, — обещает ему Ева. Улыбается так осторожно-тонко и в руки ему нож вкладывает. Люцифер отрицательно головой мотает, руки вырвать из ее ладоней пытается, но она сжимает их так плотно, так верно, что он просто боится сломать ей запястья, резко дернув. И на себя его за эти руки тянет, упирает конец ножа себе в живот и смеется так тонко, так нервно, а ему глотку сорвать хочется. — Все в порядке, милый. Я так давно уже живу, что в этом нет ничего страшного. Есть. Еще как есть. В этом страшное все. — Ты же ничего не боишься, Люц, — говорит она ему. И ему хочется сказать: боюсь. Ему хочется сказать: я за тебя боюсь. Но она на себя его дергает, и нож так просто входит в ее живот, что он только ее вскрик слышит. Смотрит в огромные карие глаза и перестает дышать. В ней жизнь гаснет совсем не сразу, а в нем самом что-то свирепеет, рвется наружу и никак не может заглохнуть. Он ладони ее с себя стряхивает, за лицо ее трогает, не понимает даже, что, по сути, кровь размазывает по этому лицу, а она улыбается. Она почему-то улыбается и смотрит на него с такой жалостью. Так, будто намного старше него, будто она все понимает, будто он тут не причем. — Я не злюсь на тебя, я… сама же… И он не осознает почти, как держит ее в объятиях, как удерживает ее, чтобы она не упала, чтобы она просто не сползала на землю. Ева носом ему по щеке чиркает почти неощутимо. — Отнеси меня… — и кашель, он смотреть не хочет, он боится крови в ее кашле, он так много все боится, оказывается. — Туда… куда нужно было. Люцифер не чувствует ни слез, ни собственных дрожащих рук. И ее тело почти не чувствует, лишь на руки ее берет, пока она гаснет. Пока первая женщина становится лишь жертвой в его руках. И у нее сил нет держаться за его шею, она лишь бормочет что-то мало разборчивое про боль. Про то, что ей больно и холодно. И там не так много шагов, но к херовому столу — алтарю, блядь — подходит тот самый Дьявол, которого привыкли видеть демоны, которым его привыкли изображать эти смертные. В темно-красном, почти кроваво-мясистом обличии с ободранными перепончатыми крыльями и горящими углями вместо глаз. Он кладет ее осторожно, но недостаточно, чтобы она не стонала от соприкосновения с твердой поверхностью камня. Ева за багряную когтистую лапу своими тонкими пальцами цепляется и что-то сказать хочет. На выдыхает лишь свой дух, а Люцифер смотрит в застекляневшие глаза, ничего больше не выражающие. «… и ты сам положишь ее на алтарь, и сам принесешь в жертву…» Демоны за спиной ликуют. Демоны за спиной шипят, скалятся и верещат, готовые рваться в бой, будто получившие отмашку. А он лишь смотрит на ее руку, на ее еще теплую и мягкую ладонь, сжимающую лапу чудовища, убившего ее. И когда он проводит большим пальцем другой руки-лапы по ее кожи, когда разжимает ее пальцы и раздирает ногтем-когтем ее кожу до крови, внутри что-то лопается. Этих войн было так много. Этих войн столько еще будет. Но Ева не будет ждать его ни в Аду, ни на Земле.