Запах костров

От Германна пахнет костром и речной сыростью, какая появляется лишь ранней осенью, когда днём ещё по-летнему ласковое и приветливое солнце щедро прогревает своими лучами мир, а вечером, стоит ему спрятаться за кромкой холма, где густо растёт дикий вереск, на мир опускается призрачное дыхание близкой зимы. Да, очень скоро каждое утро будет непременно сопровождаться холодом, от которого за несколько минут краснеет кончик носа, а подушечки пальцев приятно покалывает. Приятно? Пожалуй, только для Ньютона, любящего зиму, как и для любого рождённого зимой. Германн, это дитя лета, привыкшее к теплу, совершенно не переносит холода. Взятый опрометчиво второй спальник, и сейчас расстёгнутый до основания, служит им дополнительным «одеялом», пока они вдвоём лежат в одном спальнике вместе, жмутся друг к другу в поисках тепла. Ньютон не стремится позлорадствовать над тщетной работой Германна, которую он вёл всю эту неделю: отслеживал несколько новостных порталов с погодой, смотрел снимки со спутника. И всё это для того, чтобы составить собственный прогноз и выбрать для них идеальный день, и идеальную ночь для отдыха на природе. Ньютон не смеётся над его расчётами и над уверением, что именно эта ночь будет тиха и безоблачна, а значит можно смело ехать на кемпинг, ставить палатку, жарить зефир, пить какао и смотреть ночью на звёзды, сокрытые в городе толстой пеленой светового загрязнения. Ньютон не припоминает, что уже к семи часам вечера ветер пригнал с севера громадную чёрную тучу, похоронив идею любования звездным небом, как не припоминает, что в девять стремительно начавшийся дождь потушил костёр и загнал их в палатку. Не напоминает. Потому что ничто из этого не имеет смысла, пока Германн так жмётся к нему, тычется носом в шею, как слепой котёнок. Капли звучно барабанят по туго натянутому тенту внешней защиты палатки, при желании в этом можно услышать закономерный ритм, а при очень большом желании – наложить музыку, что сначала играет только в голове, а после непременно ищет выхода наружу. Ньютон начинает тихо мурлыкать себе под нос нескладную немного мелодию, родившуюся в его мыслях. Сначала ему кажется, что он единственный свой собственный слушатель, но через некоторое время Германн поднимает голову и внимательный взгляд его фокусируется на Ньютоне, но тот уже молчит. Ведь в уголке губ Готтлиба, в свете тусклого фонарика под куполом палатки, он видит пятнышка шоколада от последнего съеденного им смора. Удержаться невозможно. Ньютон вытягивает шею, прикрываясь поцелуем, он воровато облизывает хранящее сладость место, чувствуя вкус шоколада. Удержаться невозможно. Ньютон продолжает покрывать губы и щеки Германна торопливыми, совсем невинными, но такими согревающими душу поцелуями. Наградой ему служат тихие смешки, улыбающееся и жмурящееся лицо. Для человека, хранящего каменное лицо в любой ситуации, у Германна слишком много прекрасных мимических морщинок, особенно в уголках глаз. Глаз... Кому нужно звёздное небо, когда в карих глазах напротив отражается целая вселенная. Германн вертит головой и елозит в спальном мешке, но не отталкивает Ньютона, как это порой случалось дома, когда Ньютон лез с нежностями совсем уж невовремя. Сейчас ему разрешено по-кошачьи тереться виском и щекой о подбородок Германна, о его длинную шею, горячо дышать в ключицы и ни на секунду не давать покоя рукам, что неустанно блуждали по чужой спине. Подушечки пальцев дотошно пересчитывают все вздымающиеся как спинные гребни динозавров позвонки, очерчивают изящный изгиб лопаток и рёбер. Они ищут места, где прощупывается пульс, и каждый раз замирают в исступлении, пока заворожённый таким простым биологическим процессом Ньютон кладёт мелодию дождя поверх барабанной партии сердца Готтлиба. Он вздрагивает, когда холодные пальцы Германна начинают ответный причудливый по своей траектории танец ласк по его телу, непомерно изголодавшемуся по подобному. Ладони оглаживают поросшие небрежной щетиной щёки и приятно массируют уставшую после долгого ношения очков переносицу. Блаженно. Ньютон готов стонать от удовольствия из-за таких незамысловатых действий. Это продолжается недолго. В какой-то момент они оба останавливаются, когда руки Германна лежат у Ньютона на плечах, а Гайзлер запускает ладони под парку Готтлиба. Они лежат тихо, пока усиливающийся с каждой секундой дождь и холодный ветер стремятся прорваться в их маленький прогретый и пахнущий кострами мирок, залитый голубым сиянием фонарика. От Ньютона пахнет воскресеньем: теплом, порождённым леностью, завтраком на ужин и живым телом, а не будничным одеколоном. Он ощущается как Рождественское утро, такое же блистательное и долгожданное; пусть тебе понравятся не все преподносимые им подарки, но ты будешь испытывать равный трепет и восторг от разворачивания упаковочной бумаги на них всех. Германн ощущается как начало летних каникул. Они сулят новые знакомства и открытия, головокружительные приключения, завоевание целого мира, так и ждущего своего владыку. Радость и игры, а может, перелом ноги и четыре стены в компании скучных книг, вплоть до самой осени. Никто не знает точно, ты сам не узнаешь точно, пока не сдашь все сложнейшие экзамены, продравшись через которые, ты заслужишь полной грудью вдохнуть запах костров и вечерней водной прохлады. Кто-то скажет, что они далеки друг от друга как Лето и Зима, но какая разница, если разделяющая их Осень не способна разорвать тесные объятия, прекратить поцелуи и унять трепыхание сбитого ритма сердца. На улице ветер треплет деревья и гонит ряби по воде. Германн спит, с головой спрятавшись в спальник, Ньютон – лишь самую малость высунувшись из него, потому что кто-то должен подставлять своё плечо другому для сна, умалчивать «я же тебе говорил» и видеть вселенную в чёрных глазах.