Неотвратимость

      У неё всегда выходили дурные стихи. Нелепые и неказистые. Такие же, как и она сама.       Она носила мантии не по размеру и каждое утро проигрывала в битве с непослушными волосами невнятного оттенка. Закалывала их, стягивала в хвост, но без толку – проходила пара минут, и они вновь разлетались во все стороны пышным облаком. Её руки неизменно были перепачканы чернилами, а на носу красовалась розовая линия от тяжёлых очков.       Даже при всей этой несуразности, никто её не замечал. А она не проявляла интереса к окружающим, только постоянно что-то тихо бубнила под нос. И писала свои глупые стишки.       Строки приходили сами, стоило ей лишь глянуть исподлобья своими глазами мутного болотного цвета на очередного проходящего мимо. Только и оставалось успевать записывать.       Писала она быстро, но до ужаса неразборчиво. Потом сама же прочитать не могла. Однако перепачканный пергамент почему-то не выбрасывала и не сжигала, хранила на самом дне потрёпанного, ещё дедовского сундука наваленной кучей, никогда не притрагиваясь к листам. Будто боялась. И с грохотом захлопывала крышку.       Он представлял собой полную её противоположность. Красивый, обаятельный, богатый, из знатного рода – этот список можно было продолжать вечность. Он был успешен во всех начинаниях: прекрасно знал руны и великолепно держался на метле. Притягивал взгляды не меньше, чем его брат, но при этом отличался статностью и какой-то невероятно притягательной скромностью. У него был чистый, ясный взгляд, и смотрел он прямо вперёд, не тушуясь. Его вечно окружали люди, не только со Слизерина. И он всем вежливо улыбался.       А она смотрела на него через свои жуткие огромные очки с толстыми мутноватыми стёклами и, не глядя, строчила кривые стишки на полях. Перо натужно скрипело, но она не замечала этого.       А затем, будто очнувшись, переводила взгляд на испорченный пергамент и бледнела. Небрежно комкала, бросала в сумку лишь бы не видеть, а потом возвращалась в комнату и с маниакальной дотошностью распрямляла каждую складочку. Вглядывалась в скачущие строки и едва не кричала от ужаса, хотя не могла понять ни слова из написанного.       Они ни разу не разговаривали. Он, как и все, не обращал на неё внимания – порой ей даже казалось, будто её не существует, будто она сама себя придумала, – а она была слишком неуверенной, чтобы подойти. Однако он притягивал взгляд. На общих занятиях, в коридорах, в Большом зале… Она всегда могла безошибочно найти его. И пристально рассматривала, вглядываясь в точёное лицо, пытаясь подметить каждую эмоцию.       А потом боялась наткнуться на очередной дурной стих, начертанный собственной дрожащей рукой. И пускай прочитать их никак не получалось, она знала точно: ничего хорошего в них нет.       Порой её преследовали странные желания. Она с воодушевлением шла на квиддичные матчи, которые терпеть не могла, и чувствовала, как радостно грохотало сердце, стоило ловцу Слизерина поймать снитч. Тихой тенью следовала за шумной компанией в Хогсмид, поправляя на ходу сваливающиеся от волнения очки. И с каким-то благоговейным трепетом ловила каждую его улыбку.       Время шло, и к странным стихам добавились не менее странные провалы в памяти.       Иногда она могла очнуться в комнате со стенами, сплошь покрытыми надписями, которые без сомненья выведены её рукой. В них явственно проглядывался чёткий ритм и тяжёлый подтекст. И тогда она беззвучно кричала, оседая на пол, обнимая содрогающееся тело руками, и душила в себе истошные всхлипы. Горячие слёзы заменяли ей стёкла очков, не позволяя разглядеть крупные буквы. Она беспорядочно махала из стороны в сторону палочкой в трясущейся руке, стирая слова, но они, казалось, проступали вновь, словно были выжжены в самом пространстве.       Даже когда стены становились абсолютно чистыми, она могла увидеть знакомые черты и завитки. И это заставляло её сходить с ума.       Ещё ужаснее было узнать от ворчливых соседок, что она говорит вслух всякую жуть. Они брезгливо морщились и смотрели на неё с открытой неприязнью. А она даже не могла вспомнить, чтобы делала нечто подобное.       Она не понимала, что с ней не так, однако зависти к окружающим почему-то не испытывала. Будто бы знала про всех них какие-то страшные тайны. Продолжала исподтишка буравить их тяжёлым взглядом, скрываясь за надёжной защитой очков.       Как и продолжала нещадно портить пергамент.       К пятому курсу стихов про него стало слишком много. Невыносимо. Ей даже не всегда нужно было его видеть. Она писала по утрам, на завтраке, продолжала на занятиях и в обед, преследовала его в библиотеке, словно её вела какая-то сила. Руки были сплошь в чернилах и не отмывались под ногтями. Да и саму её это уже не волновало. Она читала страшные слова с потолка, слышала их в дуновении ветра и криках сов. Неотвратимые. Жуткие. От них замирало сердце. Но она не могла распознать ни буквы, ни звука.       Она смотрела на него с трепетом в сердце, а к горлу подкатывала тошнота. И с каждым днём тревога нарастала.       А в какой-то момент он исчез. Пропал без вести. Его семья сходила с ума от беспокойства. А сама она вспоминала, как накануне исписала с десяток листов всего лишь за ночь.       Она открыла старый сундук, взметнув облако пыли, склонилась и дрожащими руками достала последние пергаменты. Медленно, словно боясь обжечься, провела по ним рукой, подушечками цепляя чернильную вязь.       А затем сняла свои ужасные очки и бросила куда-то назад. От громкого звука разбитого стекла даже не дёрнулась. Взглянула ясной зеленью глаз на страшные чёткие строки и безумно рассмеялась в потолок. Слёзы текли по лицу, а она всё смеялась, смеялась, смеялась, пока в какой-то момент не замолчала, без сил свалившись на холодный пол.       Теперь она знала, что он не пропал. И как никогда раньше понимала, насколько дурные у неё выходили стихи.