Едко, лучезарно

Теперь проход в дохнувшее королевство ему закрыт раз и навсегда (ну, почти навсегда). Что ж. Нет, Гримм не жаловался. Простым смертным никогда не понять, что труппа несет за собой лишь избавление земель от кошмаров, у них и в мыслях никогда не было вредить кому-то из жителей. Пожинать страх давно ушедших – это единственное, чем может помочь алый клан, дабы царство наконец застало свое перерождение. Переродившиеся королевства, которые когда-то отказались от сей услуги, долго не проживали. Разруха постигала их даже быстрее, чем предыдущие цивилизации. И вот тогда… труппе вновь была открыта дорога в эти земли. В конце концов, это уже новое королевство. Не то, из которого его изгоняли давным-давно. И, возможно, новые жуки окажутся умнее, будут учиться на ошибках тех, кто был до них (для этого и придумана история, разве нет?) … А, нет, показалось. Некоторые королевства не исправить даже всеобщим умиранием. Ну и больно-то хотелось. Но в этот раз… причиной изгнания стали не проживавшие в королевстве. И даже не внешние раздражители на подобие стихийных бедствий. Ни разу. Причина таилась в самых глубинах его труппы. В его, как бы иронично это ни звучало, сердце, до куда не добирался ни один жук, кроме одного. Однако этот жук не хотел больше быть частью его сердца. Он выгрыз самым что ни на есть жестоким способом себе долгожданную свободу, выкарабкиваясь из сдерживающих его пут вечности и преданности. Путы, которые клялся с лапкой на груди делить с ним, проходить сквозь песнь без конца раз за разом. И опять же, Маэстро не жаловался. Всего лишь глупая горечь, которой не место в его сердце, заставляла его давиться желчью и вопросами по типу: «так что же я сделал не так?». Почему он не решился обсудить это с ним, не поделиться столь грустным секретом? Почему не доверился, в то время как Гримм выворачивал душу наизнанку, не пряча ничего, о чем хотел бы узнать его музыкант? Он чувствовал, что сейчас как никогда раньше попадает под определение «эгоист», но у него было оправдание на этот счет. Настоящим эгоистом был тот, кто еще вчера с искренней нежностью держал его в своих объятиях, а уже сегодня, воспользовавшись до жути удобным случаем, вонзил ему нож в спину. Проворачивая этот клинок в его плоти с нескрываемым удовольствием. Наслаждаясь чистой растерянностью в глазах обычно собранного Маэстро. Да, из труппы можно уйти в любой момент, и сие решение никак не будет осуждаться в опустевших на одного жука рядах. Может, его музыкант просто боялся причинить ему боль известием об уходе. Поэтому он сделал это втихую, заодно отодрав от сердца главаря труппы значительный кусок. Поэтому все обсуждали сбежавшего музыканта без зазрения совести. Поэтому Гримм, каждый раз улавливая один и тот же разговор в рядах труппы, начинал неистово плеваться ядом направо и налево, приказывая мрачным жукам заткнуться и никогда больше не поднимать эту тему. Они замолкали, конечно же. Во всем на руку играла связь с Сердцем, и что-что, а вот лицезреть разгневанное божество служившим хотелось меньше всего. (Боже, да понимал он, что поступал нелогично. Но одно дело самому считать изгнанника предателем, а совсем другое, когда бывшие сослуживцы музыканта в открытую обсуждали его и поливали грязью, знаете ли). («Твоя озлобленность все еще не имеет смысла,» – раздраженно процедил Король как-то раз, но не получив ответа, вновь замолк.) Все, что ему оставалось – наблюдать и ждать еще пару вечностей.

***

Свист пролетающей мимо иглы. Рвущиеся нитки. Боевой клич, окончившийся пораженным вскриком. Ее вой. Громыхание цепей. Стагнация вновь началась. Непрекращающийся проклятый круг из жертв нашел свое продолжение.

***

Его нога ни разу не ступала на земли подле Халлоунеста с момента изгнания. Правда, оно произошло еще сотни лет назад, но не суть. Все вернулось на круги своя. Гримм, раз за разом выполняя ритуал, с живым озорством танцевал, танцевал, до тех пор, пока взвинченная толпа не разразится криками восхищения, свистом и аплодисментами. Пока его очередной партнер по танцам не выдыхался, молча и с побитой гордостью признавая поражение, либо с уважением кланялся, доказав свою силу и способность закончить ритуал (порой обычным жукам достает обычной лести в нужных местах, обещаний о великом будущем, совсем немного… обожания, дабы склонить их к участию в обжигающем страстью танце). И когда с глаз сходит пелена забывчивости, а из груди наконец исчезает будоражащее чувство после танца, на его месте оказывается непреклонное желание довести очередной цикл до конца, чтобы вновь его начать: слиться с Сердцем воедино, стереть любые границы между Божеством и его сосудом, чтобы пульсирующий алым мир вокруг заменила агония от сгорания заживо, что не становится легче тысячелетиями подряд. И вот он. Заново рожденный, с новыми силами для следующего ритуала. Который, к великому сожалению, понадобится еще не скоро, только вот это не мешало Гримму странствовать между Королевствами без особой причины, давая выступления для завороженных (и порой испуганных) мрачной эстетикой труппы. Порой, ему все же невыносимо хотелось побыть наедине с собой и своими мыслями. Он не беспокоился за сохранность своей труппы, пока та блуждала между землями или находилась в Царстве Кошмара, поэтому позволял себе такую слабость, как прогулка с королевствами, которые оставили на его жизни весомые опечатки. Халлоунест, например. Он не следил исподтишка, он лишил себя всего того, что напоминало ему об этом проклятом королевстве. Маэстро зло зачеркивал это название во всех картах, не желая ощущать ту горечь на языке, от которой не избавило даже само время. Гримм обходил даже пустоши стороной, не желая сквозь холодные ветры увидеть очертания границ, на которых когда-то оказалась его труппа и он сам после изгнания. Однако что-то просто было не так. Владыка труппы не хотел знать, что означает недавно появившаяся в его сердце тревога. Или почему он чувствует переполох в противоположном мире грез, или почему, черт возьми, Сердце больше не ощущает оставленное в землях Черва и Корня алое пламя- (О, наивно было продолжать называть эти земли владениями Бледных существ.) (Он просто надеялся, что Б р у м м додумался сбежать.) Тело по привычке рассыпалось десятком летучих мышей, вспархивая в небо над границей. Ничего, от пары секунд в месте, где отчетливо чувствовалось мощь иного божества, и где его до сих пор не жаловали, худо ему не станет. Не должно. Пролетая через Утесы, наполненные взбухшими рыжим тушками, над Перевалом… с каждой секундой тревога росла. Это из-за инфекции? Или все же из-за давней привязанности, которая, как ему казалось, давно погасла под событиями, произошедших за столь долгие года? Он не хотел знать ответ. Грязьмут было ныне не узнать. Все холодные оттенки голубого были смыты слепящим светом, не было ни единого дома, который бы не был обвит лианами из инфекции или пузырями, наполненными ей же. Смрад разлагающейся заживо плоти можно было учуять даже с разрушенного моста. По светло-желтому небу несуществующий ветер гнал гнойного цвета облака, которые, к слову, даже не помогали скрыться от разъедающего самое нутро света. Как ты там говорил, милый Черв? Вечная ночь? Глядя на палящее над землей «солнце», на ум приходило лишь жалкое «Непрекращающийся рассвет». Вереница оживленных трупов бродила по ранее пустым улицам. Кого-то Гримм даже узнавал: тот жук, который бесил всех в округе, замолк только тогда, когда познал смерть и заражение, а та храбрая воительница, крепкая на вид, но беззащитная против манивших ее грез, была очень неплохой подругой маленького рыцаря. Это всё не то. Он не мог увидеть среди обезображенных лиц то, что хотя бы приближенно походило на лицо его дорогого музыканта. Алые глаза заприметили движение со стороны Перевала. Знакомый мех выбивался из желтизны в округе, но и он же давал надежду на то, что еще не слишком поздно. Король что-то пытался сказать ему, предупредить, но навряд ли Гримм воспринимал что-то на тот момент, кроме стремительно удаляющегося от врат жука. Это его шанс. Начать все сначала, утянуть музыканта обратно в труппу, защитить. Подгоняемый адской мигренью, появившейся из-за нахождения в Халлоунесте, он всей стаей метнулся вслед за убегающей от него фигурой, подозрительно юркой и ловкой. Гримм не хотел задумываться о том, что это всего лишь приманка. (Сердце, если ты внемлешь мне, я всем нутром своим молю, чтобы это оказался…) Он нагнал сбежавшего музыканта у границы, где Королевство буквально вытолкнуло Гримма к границе со стороны пустошей. (…просто…) Знакомый взгляд обдал его отвратным рыжим. (…сон.) Маэстро хотел перешагнуть границу и вцепиться в столь родные плечи, хоть как-то растормошить, однако невидимые стены королевства заставили с шипением попятиться назад. Всё, что он мог делать – беспомощно лицезреть то, как лицо музыканта расплылось в совсем чужой улыбке. «Давно не виделись, братец.»