всё равно должен уйти

часы бьют двенадцатый раз и снова тупая тишина, сопровождаемая гудением старого холодильника, изредка каким-то странным шуршанием где-то в стене. крысы снова ищут себе жильё на зиму. радио давно перестало работать, теперь издаёт лишь страшное шипение и очень громко щёлкает, если прибавлять звук. его пришлось оставить на подоконнике между кучей старых ненужных книг и серой, а когда-то белой, стеной. солнце не радует, оно скрывается за плотными серыми шторами, за кучевыми облаками. где-то над ними есть жизнь, когда-то это было лучшим, что можно себе вообразить и даже чуть больше, чем это вообще возможно. ожидание смерти было таким ужасным, но сейчас, когда дана новая жизнь и умереть снова будет возможно только в определённый срок и никак по другому, смерть можно встречать с улыбкой. наивный… шрамы на спине иногда всё также, как и в первый момент, ужасно ноют и легче, кажется, просто удалить себе лопатки, сидя на полу в ванной, с помощью клинковой бритвы или простого кухонного ножа. можно было бы всё давным давно забыть, но чёртовы крылья… полчаса проходит, час, два. часы по ночам перестают бить, лишь громко-громко тикают, навевая какую-то атмосферу. чужую. и ведь давно уже ничего нет. ни записки, ни какого-то намёка. н и ч е г о в приоткрытое окно резко задувает холодный ночной ветер, заносящий с собой немного первого снега, осыпающегося на книги. надо закрыть. от паршивых воспоминаний сердце так сжимается, что чувствовать что либо впринципе больше не хочется. не чувствовать ничего, лишь бы не было так больно. может, помогло бы… наверное, у него теперь другая жизнь, другие люди, другая любовь. наверное, ему теперь до глубины души наплевать на прошлое, принёсшее кому-то огромную боль. что он чувствовал тогда? умолял изгнать себя тоже? или же улыбался, прожигая водоворот своим пронзительным взглядом? отрешённо смотрел на происходящее своими зелёными глазами? или забился в угол и молился о том, чтобы всё это оказалось ужасным сном? третий час, замолкает всё. звонок в дверь, сопровождаемый такой ужасной тупой мелодией. ноги ведут его сами, заставляя приблизиться к входу. сначала повернуть вперёд верхний замок, потом три раза нижний — первая дверь. металлический скрежет ключа и с противным скрипом и вторая дверь наконец отворяется. плевать, кто, плевать, зачем. убить, ограбить, изнасиловать, соли попросить… в три часа ночи. на пороге высокая фигура, спиной оперевшаяся о холодную стену мерзкого синего цвета. в тусклом свете видны эти рыжие волосы. это он и это не сон, не галлюцинация. наконец-то здесь, наконец-то рядом. он. инстинктивно подаётся вперёд, врезаясь носом в родное плечо. сколько лет то прошло? восемь лет… он и не поменялся. такой же рыжий и пахнет от него также — корицей. наверное, всё такой же костлявый, каким не кажется с первого взгляда, и ведёт себя иногда также по-дурацки. — ты пришёл! — его руки скрещиваются на спине, затем прижимая к себе, к самому сердцу. — всё равно должен уйти. будут сильные неприятности, сам знаешь. что он там сказал. он здесь, рядом. ничего другого не нужно, кроме его объятий. хоть и недолгих, даже каких-то пары секунд хватит, но он здесь целую минуту. одна минута, как целая жизнь, как целый мир. — я должен идти. я вернусь, обещаю. может даже навсегда, может также, на минуту. я вернусь. он быстро уходит, буквально через несколько секунд уже не слышно его шагов. водоворот. скатиться по стене на пол, обняв самого себя за плечи, пока губы расползаются в улыбке. спасибо тебе. всё также жду.